Смола и бумага - Cinder

— Он ходит в одно время, — сказала Бет. — Я к этому привыкла.

Я в этот разговор не полез.

А на второй неделе Бет сама пришла ко мне, вечером, когда я сидел у плаза.

— Мастер. Я вам в феврале сказала, что никуда не поеду.

— Я помню.

— Я и не поехала, — сказала она. — Я приехала на три недели и уеду обратно. Это другое.

— Я понимаю разницу.

— Я хотела, чтоб вы её понимали, — сказала она. — Вы в феврале мне предложили остров, и предложили не мне, а себе, чтоб вам было легче. А тут я нужна. Тут парус.

Она помолчала.

— Мне у вас хорошо, — сказала Бет. — Три недели. И мне от этого даже немного стыдно.

Шутка у меня за эти три недели была одна, и про неё надо сказать отдельно: она не прошла совсем уж позорно.

Я сказал Марте, что если бы она у меня была с октября, корабль стоял бы уже на воде.

— Если бы я у вас была с октября, — сказала Марта, — вы бы ели вовремя. Корабль стоял бы там же.

Мачты мы решили ставить до спуска, и это решение я принимал не один, и слава богу.

Сэм был против, и был против серьёзно.

— Мастер, мачта на стапеле — это полторы тонны наверху и парусность, — сказал он. — Он у вас на полозьях пойдёт с ветром в борт, а ветер в борт на салазках — это лишний крен, и салазки косят, и вы можете сойти боком.

— А ставить их на воде?

— На воде лучше.

— Сэм, чем я их на воде подниму? У меня одна коза из трёх брёвен, и она стоит на камне. На воде у меня ни крана, ни хулка, ни пристани — у меня бухта и две лапы.

Он подумал и признал, что да, нечем.

Сошлись мы на половине, и половина эта оказалась правильной: ставим три нижние мачты, не ставим ни одной стеньги, ни одного рея и ни одного паруса. Нижние мачты — это девятьсот фунтов, а не полторы тонны, и парусности у них почти нет. А стеньги, реи и такелаж ставим уже на воде, с палубы, своими талями.

— Вот так можно, — сказал Сэм. — Так я и сам бы сделал.

Ставили мы их в последние три дня перед отходом «Малышки», и ставили козой, по одной, и каждая вставала в свой степс, врубленный в кильсон в январе, и каждая села.

Бизань ставил Генри.

Я к ней не подошёл и на этот раз, и не подошёл легко: я уже привык.

Уехали они на триста тридцать девятом дне.

Я считал этот день заранее, потому что считать было что. Первое сентября приходилось у меня на триста сорок первый, и сидел я с этой датой весь август, и сидел с ней с удовольствием ровно нулевым.

Расписка. Моей рукой, углем, на обёрточной бумаге, у костра, в феврале. Срок — первое сентября. Держит её человек, который в июне сказал, что предъявит её в срок, и который за весь этот год не сказал мне ни одного слова, которого бы потом не исполнил.

Кезайя не ответил, и к концу августа я уже понимал, что и не успеет.

Письмо ушло в июле с человеком Эдриана. Полтора месяца в одну сторону, если он там, где думает Эдриан. Полтора туда, полтора обратно — это сентябрь, и это в самом лучшем случае, и я это понимал, когда писал, и всё равно каждое утро выходил на верхний уступ и смотрел на юг.

Марта уходила последней, как и в сентябре прошлого года.

Она остановилась перед шлюпкой, повернулась и оглядела террасу: корпус на клетках, три мачты без рей, горн, котёл, одиннадцать мужчин и девять парусов, уложенных в нижнем зале на чужом плазе.

— Ну, — сказала она. — Хоть что-то вы тут сделали.

— Спасибо, Марта.

— Это не похвала, — сказала она. — Это я два раза в жизни говорю одно и то же, и мне это самой не нравится.

Тим перед отходом подошёл ещё раз.

Он ничего не стал отдавать и ничего не попросил. Он постоял рядом со мной, посмотрел на корабль и задал единственный свой вопрос за три недели.

— А когда он пойдёт?

— Через неделю.

— Я приеду, — сказал Тим.