Смола и бумага - Cinder

— Так я тебе велю.

— Вы мне велите, и я вырежу, — согласился он. — Только это будет ваше имя моей рукой, и всю жизнь, когда кто-нибудь спросит, кто резал, я буду говорить «я», а надо будет говорить что-то другое. Мастер, у вас тут есть человек, который это слово пишет с прошлого сентября.

Я не понял сразу, и Кларк не стал объяснять. Он просто показал теслом в сторону плаза, где у столба с числом сидел Ливси и чинил ремешок.

У Ливси две палки.

Одна старая, с девятью поперечными чертами, осталась в форте, в нише у северной стены, и он её с собой не взял, сказав «она тут нужнее». А вторую, белую, он начал в сентябре прошлого года, на песке, в тот вечер, когда мы поставили первый шпангоут. Он тогда спросил меня, с чего начинать считать, я сказал «с киля», он вырезал одну черту — и сразу спросил, как корабль будет называться: ему это тоже надо было как-то резать.

Я ему сказал. И с того дня он резал это слово.

Он резал его на торцах палок, на своих листах по краю, на рукоятке ножа, на дощечке, которой придавливает лист от ветра. Я за год видел это слово вырезанным ножом, по моим прикидкам, раз триста, и видел, как оно у него менялось: первые были кривые и с разными буквами по высоте, потом выровнялись, а к весне он начал делать на второй букве маленький внутренний скос, которого я его не учил и которого нет ни в одном шрифте моего мира.

Человек, который читает по складам и считает лучше меня, за одиннадцать месяцев научился писать красиво одно слово на свете.

Я пошёл к нему и сказал, что имя режет он.

Он положил ремешок, встал, вытер руки о штаны и минуту молчал, и за эту минуту я успел испугаться, что сейчас откажется и он.

— Мастер, — сказал Ливси. — Я по дереву глубоко не умею. Я по торцу умею, а это борт.

— Научишься. У тебя неделя.

— Тогда я сперва на обрезке, — сказал он. — Раз двадцать.

Он сделал это тридцать четыре раза. Я считал.

А резать мы начали не в тот день, потому что в тот день пришёл шлюп.

Первое сентября приходилось на триста сорок первом дне, и я эту дату знал наизусть с февраля, и с августа просыпался с ней. Шлюп с низким ютом встал на том же месте, где в июне, и шлюпка отошла от него в полдень, и я пошёл вниз, не дожидаясь, пока меня позовут.

Гордон сошёл на камень один, и в руках у него была кожаная папка.

— Мастер.

— Гордон.

— Я ненадолго, — сказал он. — Я приехал по бумаге.

На корабль он посмотрел и посмотрел недолго, и смотрел он на этот раз не как в июне. В июне он читал корпус. Сейчас он просто оглядел его целиком — обшитый, просмолённый, с тремя мачтами без рей, с готовым транцем, — и кивнул, и в этом кивке было что-то такое, от чего мне стало неуютно раньше всяких его слов.

Это был кивок приёмщика — человека, который пришёл посмотреть, в каком состоянии вещь, и остался состоянием доволен.

Сели мы на нижней террасе, на брёвнах, и он открыл папку и выложил на колено один лист.

Моя обёрточная бумага, февральская, с углем, со сроком и с подписью. Я на неё посмотрел и впервые по-настоящему увидел, какая она жалкая: серый лист с нечёткими буквами, который я писал на коленке у костра и которым очень гордился.

— Срок сегодня, — сказал Гордон.

— Сегодня.

— Платить будете?

— Нечем, — сказал я. — Вы это знаете.

— Знаю, — согласился он и убрал лист обратно в папку. — Я вам её продлю.

Я помолчал секунды три.

— До какого?

— До первого декабря, — сказал Гордон. — Могу до января, если вам удобнее. Мне всё равно.

И тут я сделал то, за что потом себя ругал: я спросил зачем.

Спросил я это вслух, и спросил по-настоящему, растерянно, как спрашивает человек, у которого выбили из рук приготовленный ответ. Я три недели готовился к тому, что он придёт требовать. Я придумал, что буду говорить. У меня был заготовлен разговор, в котором я отказываюсь, он давит, а я держусь и выгляжу при этом неплохо.

А он продлил, и продлил первым же словом, не дав мне произнести ни одной из заготовленных фраз, и у меня в руках осталось полтора десятка готовых возражений, которым теперь было некуда деваться.

— Затем, что если я предъявлю её сегодня, вы встанете, — сказал Гордон. — Вы начнёте бегать, занимать, продавать железо, искать поручителя. Вы потеряете месяц, может, два. А мне не надо, чтобы вы теряли месяц, Мастер. Мне надо, чтобы вы спустили корабль.

Я сидел и смотрел на него.

— Я вам в июне сказал, что больше ничего не предлагаю, — сказал он. — Я и не предлагаю. Я объясняю, потому что вы человек считающий и вам легче, когда понятно. Слушайте.

И он объяснил, и объяснял он ровно и без всякого удовольствия, как объясняет человек, который этот расчёт сделал давно и много раз.

Судно без регистра — не контрабандист. Оно никому. Любой встречный берёт его и ведёт в порт, и подаёт бумагу, и через два месяца призовой суд объявляет его законной находкой и выставляет на продажу. Продаётся оно на этом берегу в одном месте и одним порядком, и покупателей на шестидесятитонный новый барк без бумаг тут ровно столько, сколько людей, у которых есть деньги и имя в книгах.

— Новый барк в шестьдесят тонн стоит девятьсот, — сказал Гордон. — С призового суда, когда против меня никто не торгуется, он стоит двести. Плюс пошлина, плюс стряпчий, плюс то, что надо дать капитану, который его приведёт. Двести шестьдесят, Мастер, и у меня уже лежит на него бумага на корпус с ноября, что