Смола и бумага - Cinder

— А если он не выйдет из бухты?

— Тогда он сгниёт на вашем камне, и я потеряю двести шестьдесят, которых не тратил, — сказал Гордон. — Я вам поэтому и продлеваю. Мне нужно, чтобы вы его достроили и вывели. Я не против вашего корабля, Мастер. — Он сказал это совершенно спокойно. — Я его уже купил. Я просто ещё не заплатил.

Я сидел на бревне у воды и очень отчётливо понимал, что мне нечего ответить, и не потому, что он прав в чём-то большом, а потому, что он прав во всех мелочах.

— Кезайя не приедет, — сказал Гордон.

— Он приедет.

— Его последний раз видели шесть недель назад на юге, у Трёх Камней, и с тех пор о нём не слышал никто, — сказал Гордон. — Я это говорю не чтобы вас расстроить. Я это говорю потому, что вы каждое утро ходите на верхний уступ и смотрите на юг, и мне про это рассказали, и мне вас в этом месте почему-то жалко.

Вот это было хуже всего сказанного им за два года.

Он застегнул папку и достал оттуда второй лист, поменьше, и на этом листе уже было написано: продление, до первого декабря, тем же ровным писарским почерком, с местом для двух подписей внизу.

Он приехал с готовым продлением, написанным заранее, в городе, человеком с ровным почерком, которому за это платят.

Он знал, что я не заплачу, он знал, что продлит, и он велел писарю написать это до того, как сел в шлюпку. Единственное, чего он не знал, — какую дату я выберу, и поэтому в строке для срока было оставлено пустое место, и он вписал туда «первое декабря» углем моего же уголька, который взял у меня, не спросив.

Я подписал его на том же бревне, на котором сидел, и подписал тем же угольком, который он у меня взял, не спросив, и вернул.

Я очень долго думал, писать ли это тут. Написал. Я подписал его бумагу, при Сэме и при Кларке, которые стояли в тридцати шагах, и подписал её потому, что не подписать её означало встать на три месяца, и у меня в этом месте не было никакой гордости и никакого выбора, а была арифметика.

Он встал, отряхнул штаны тем же движением и пошёл к шлюпке, и пошёл он мимо эллинга.

И опять прошёл по левому полозу.

По двухсотлетней вытертой ложбине в камне, по которой через пять дней пойдут вниз мои пятьдесят четыре фута и в которой шесть лет назад погиб чужой бриг. Он прошёл по ней, глядя себе под ноги на этот раз — там осыпь, можно подвернуть ногу, — и не увидел её и теперь.

Я пошёл за ним и остановил его у воды.

— Гордон. Вы знаете, что у меня под ногами?

Он посмотрел вниз.

— Камень.

— А что в камне?

— Мастер, — сказал он почти мягко, — у меня нет времени на загадки, и я вам честно скажу: мне неинтересно. Я покупаю то, что можно купить. Камень не продаётся, за камень не дают денег, и в книгах его нет.

— А если бы был?

— Если бы был, я бы его купил в ноябре вместе с остовом, — сказал Гордон и сошёл в шлюпку.

Я стоял на берегу и считал, что у меня осталось.

У меня не было регистра, не было бумаги на корпус, не было владельца с именем в книгах, не было денег, не было Кезайи и не было трёх месяцев. У меня был корабль на клетках, одиннадцать человек, девять парусов, сорок одна бочка смолы и расписка с чужой датой и моей подписью.

И у меня была одна вещь, которой у него не было.

Он не видит стапель. Он прошёл по нему четыре раза за два года и не увидел ни разу, и объяснил мне сегодня, почему: камень не в книгах. Всё, что этот человек умеет, он умеет с вещами, которые кто-то записал. Вещь, которую двести лет никто не записывал, для него не существует.

Это немного. Это не флаг, не бумага и не деньги. Это единственное в этой истории, чего он не может купить, и я в тот день сел и записал это отдельной строкой, чтобы не потерять.

Резали мы имя на другое утро, и я до сих пор считаю правильным, что оно легло на транец именно в этот день, а не в тот, в который я собирался.

Ливси пришёл до рассвета, с тремя стамесками, которые Тед ему перековал специально, с масляным камнем и с обрезком на пробу, и перед началом он тридцать четыре раза вырезал слово на этом обрезке, и тридцать четвёртый ему понравился.

Резал он два дня, и за эти два дня я не услышал от него ни одного вопроса, кроме одного — про глубину засечки на второй букве.

Я сидел рядом оба дня и почти ничего не делал. Он работал медленно, по букве с небольшим в полдня, снимая за один раз стружку в волос, и останавливался, и смотрел издали, и возвращался. На второй букве он сделал тот самый свой внутренний скос, которого нет ни в одном шрифте моего мира, и сделал он его шире, чем на палке: буква была в девять дюймов, а не в полтора.

Люди подходили и смотрели, и подходили все двенадцать, включая Теда, который для этого бросал горн и спускался.

Они подходили по одному, в разное время, и никто не сказал ни слова, пока он резал, и это было само собой, и никто этого не устанавливал.

Смолой мы залили буквы к вечеру второго дня.

Другой краски у меня нет. Белил нет, сурика нет, масла нет. У меня есть сорок одна бочка смолы, сваренной из дёгтя в котле повара, и смола — это чёрное, и чёрное на светлом дереве читается с двухсот шагов.

Залили, дали сесть до утра, а утром сняли излишки скобелем, и это делал Ливси сам, и делал он