Смола и бумага - Cinder

И вот тогда мы все встали перед транцем.

Одиннадцать человек, Тед двенадцатым, попугай на бизань-гике. Семь чёрных букв в девять дюймов на светлой площадке, посередине, с одинаковыми полями слева и справа.

Шутка у меня в этот момент была, и я её не сказал, и это, кажется, первый раз за год, когда я вовремя остановился.

Я собирался сказать, что вот теперь у нас есть судно, у которого есть имя и нет ничего больше. Я открыл было рот, посмотрел на Ливси, который два дня резал это слово, и тут же его закрыл.

— Попытка, — сказал Кларк.

— Что?

— «Индевор» — это попытка, — сказал Кларк. — Вы мне это в сентябре объяснили, на киле. Я тогда сказал: вот это по-нашему.

— Помню.

— Я тогда пошутил, — сказал Кларк. — А сейчас нет.

Сэм подошёл к транцу близко, посмотрел на буквы с двух шагов и сказал одну вещь, которую я записал.

— Имя у судна одно, — сказал он. — И даётся один раз. Переименовать можно, но это плохо, и на этом берегу вам потом никто не наймётся. Мастер, вы это понимаете? Вы его сейчас назвали, и всё. Что бы с ним ни было, под каким бы флагом он ни пошёл, он теперь до конца «Индевор».

— Понимаю.

— Вот и хорошо, — сказал Сэм. — Я вас спрашиваю не из вредности. Я спрашиваю, потому что через пять дней я пойду с ним в море, и мне надо знать, что я кричу.

Четыре дня перед спуском ушли на то, о чём я за год не думал ни разу.

Салазки собрал Кларк с четырьмя людьми, и собрал он их по чужому образцу: шестилетние, сорокадвухфутовые, стоявшие в мастерской у стены, мы разобрать не стали, а обмерили и сделали свои на пятьдесят четыре — две продольные полосы в восемнадцати футах друг от друга, сшитые семью поперечинами, с выбранными ложами под киль и с подушками под скулы. Весили они, по моей оценке, тонну с небольшим.

Балласт Тед с Уиллом таскали шесть дней. Восемь тонн камня с нижнего яруса, тёсаного по месту, чтобы ложился между флортимберсами и не ходил, и Уилл за эти шесть дней вынес на себе, по счёту Ливси, около двух тонн один.

А смазки у меня не было.

Полозья смазывают салом или мылом, и ни сала, ни мыла на этом острове нет, и купить их я не успевал. Я два дня ходил вокруг этого и дошёл до того, что у меня есть: рыба. Мы пятый месяц ловили рыбу, и Эмброуз всё это время сливал в бочку то, что с неё сходит на огне, и слил он за пять месяцев почти полбочки рыбьего жира, которым никто не знал, что делать.

Жир с остатками дёгтя, разогретый и перемешанный, дал мазь, которой хватило на оба полоза на всю длину. Пахла она так, что я до сих пор вспоминаю её с содроганием.

— Мастер, — сказал Эмброуз, глядя, как мы её мажем. — Это я собирал год.

— Я знаю.

— Я думал, вы из этого мыло сварите, — сказал Эмброуз.

Спуск я объявил на триста сорок шестом дне — на пятый от того вечера, с запасом в два дня на то, что мы чего-нибудь не успеем.

Сказал я это у котла, вечером, при чтении Ливси, и Ливси это записал отдельной строкой и прочёл вслух, и это было единственное объявление за весь год, после которого никто не задал ни одного вопроса.

Генри остался у транца, когда все разошлись.

Я подошёл не сразу. Он стоял и смотрел на буквы, и стоял он так минут десять, и я за это время успел дважды решить не подходить.

— Мастер.

— Что?

— А моё имя на нём где-нибудь будет?

Я подумал, прежде чем отвечать, и подумал честно: мальчишка за год научился слышать, когда я считаю, а когда утешаю.

— На борту одно имя, — сказал я. — Его. Твоё будет в судовой роли.

— Это что?

— Список людей на судне. Кто идёт и кем. Его подают в порту вместе с остальными бумагами.

— Так у нас бумаг не будет.

— Роль я напишу всё равно, — сказал я. — Хоть на обороте чего-нибудь.

Генри подумал.

— Напишете меня первым?

— Вторым, — сказал я. — Первым Сэм, он боцман, так положено. Твоё вторым.

— Вторым, — сказал Генри и остался стоять у транца.