Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Разговор катился тёплый, домашний: про мастера, про турнир, про то, как давешний сырный обоз у ворот — уже третий за месяц. Макар отвечал, поддакивал, смеялся где надо.

А потом тёплый час кончился.

— Ну, — сказал князь, откидываясь. — С сыром ясно. Теперь сказывай, поварёнок, с каким делом тебя занесло. И отчего, — он впервые за весь вечер повернул голову к Игорю, сидевшему у края стола, — с тобой ехал Морозов.

В палате стало тихо. Степан Игнатьевич у дверей шевельнулся.

Макар набрал воздуху и начал выкладывать. Он шёл по делу, как по разделочной доске: рыба — вот она, идёт сейчас, вторую такую воду год ждать. Богданов лов богатый, да рук нет. Морозовский двор — руки без дела да лес без цены: ольха на щепу, берёза на уголь, клёпка на бочку. Коптильни у Боровичских, первичный посол у Морозовых — и выходит цепь, где каждому звену прибыток. Он разложил возы, доли, сроки и считал вслух, на пальцах, по-дедовски, и даже сам слышал, что считает складно.

— … одна беда, княже. Вода. Тони-то по той реке — твои.

Святозар слушал, не перебивая, поглаживая бороду. Только глаза его — Макар видел и сбивался от этого — всё чаще уходили с макаровых пальцев на Игоря. На кафтан со споротым галуном. На палку у лавки.

— Складно поёшь, — сказал князь, когда Макар договорил. — Сашкина школа, за версту слыхать… — Он помолчал. Лев в нём на глазах убирался куда-то вглубь, а наружу выходил князь. — Ты вот что, поварёнок. Переночуйте. Дело твоё я услышал. Мне подумать надо.

— Княже…

— Подумать, — повторил Святозар, и по тому, как это было сказано, Макар понял, что торг окончен, не начавшись. — Степан Игнатьевич вас устроит. Вечерять — к общему котлу, у нас по-простому… Ступайте.

У дверей Макар обернулся. Святозар сидел, опершись о стол, и смотрел на Игоря задумчивым взглядом, которого Игорь уже не видел. Что было в том взгляде, Макар прочесть не сумел. Не злоба. Что-то стариковское, тяжёлое, со дна.

* * *

Вечеряли у Соколовых по-простому, да простота эта была богатая. В поварне стояли столы в два ряда, дух шёл от печей сытный, многослойный — Макар с порога разобрал в нём щи на доброй кости, кашу с салом, свежий хлеб и ещё, тонко, сверху, тот самый сырный подвал. За столами сидела дворня вперемешку с дружинными, гудело вечернее застолье, и на двоих гостей обернулась разом вся поварня.

На Макара — с любопытством. На Игоря — настороженно.

Шум просел, как тесто от сквозняка, но у печей стоял Степан Игнатьевич, зашедший будто бы по хозяйству, и под его спокойным глазом никто не пикнул. Гостям нашлось место с краю, миски легли полные, с горкой. Игорь сел, поблагодарил в пустоту и стал есть — прямой, молчаливый, чужой за этим столом, как ворон среди кур.

Зато Макара утащило в самую гущу.

— Двигайся, двигайся, народ, турнирному место! — Главный повар, широченный, с ручищами в старых ожогах, сгрёб его за плечо и усадил рядом с собой. — Федотом меня звать. А тебя знаю, чего там. Вся кухня тебя знает. Ну-ка, сказывай: правда, что ты Волконскому рыбой так задвинул, что тот судьям на поклон не вышел?

— Вышел, — честно сказал Макар. — Шатался, но вышел.

Кухня грохнула. Дальше пошло, как идёт у поварского племени везде, от столицы до последнего постоялого двора: кто у кого чему учился, да на чём стоит правильный бульон, да покажи нож. Макар показывал нож, рассказывал про турнир, про войну с Белозёровым. Его слушали, раскрыв рты, подливали, подкладывали.

А потом молодой поварёнок, захлебнувшись гордостью, выпалил то, с чего всё повернулось:

— А мастер твой — он же наш! Здешний! Вот, вот у той печи его место было! — Палец ткнул в дальний угол, где у старой печи стояла вытертая лавка. — Он там работал и спал иногда, когда его привезли! Мы ту лавку не трогаем, бережём!

Макар посмотрел на лавку. Лавка как лавка, тёмная от времени, у самого печного бока — зимой тепло, летом духота. На таких спят те, кому больше негде.

— Как это — привезли? — спросил рядом игорев голос.

— Известно как, — охотно повернулся Федот. — Как кухонных рабов возят. Я его, мил человек, помню, каким он сюда попал: кожа да кости, глазищи одни. В обносках, зимой. Старый повар наш, Прохор, — чтоб ему на том свете недосол был, — его смертным боем гонял, куском попрекал, в подпол сажал. Мы думали, не доживёт заморыш. — Федот усмехнулся в усы, с теплом, по-стариковски. — А заморыш, вишь, чего. Сперва нас всех готовить переучил. Потом княжича на ноги поднял. А потом… — он повёл ручищей вокруг, на сытую гудящую поварню, на обозный двор за окнами, — потом вот это всё.

— Рабом, — сказал Игорь.

— Рабом, — подтвердил Федот без всякого смущения. — С того и начинал. А ты думал, его нам с неба в золотой люльке спустили?

Игорь ничего не ответил. Он сидел и смотрел через всю поварню на тёмную лавку у печи, и Макар, глянув на него сбоку, увидел, как у наследника рода хмурится лицо. Год этот человек жил с мыслью, что род его сломал демон. Колдун, посланный за грехи, нечистая сила с чеканом. А нечистую силу, выходит, привезли сюда зимой в обносках, били смертным боем и сажали в подпол. И она не сгинула, не озлобилась на весь белый свет — она выучилась, встала и перестроила всё, до чего дотянулась.

На реку не обижаются, вспомнил Макар свои же давешние мысли. Но одно дело — река. А тут Игорь впервые разглядел, из какого ручья она началась.

— Добрый у вас мастер вышел, — сказал Игорь Федоту. — Из того угла — да в такую силу… — Он помолчал и добавил совсем тихо, уже никому: — А я с ним на кругу сходился. Думал — кашевар.

Федот поглядел на его палку, на ногу, вытянутую вбок под столом. Старик, видать, был не дурнее своего князя. Он сложил всё и понял, но сказал только одно:

— Доедай, мил человек. Остынет.

Степан Игнатьевич возник у их края стола неслышно, как сквозняк. В руках он держал кружку, из которой не пил, и смотрел поверх застолья добрыми, совсем не