Смола и бумага - Cinder

Я вылез, сел на полоз и очень долго вытирал лицо, и вытирал я его дольше, чем нужно: мне надо было время.

В бумаге из канцелярии написано: судно при спуске погибло в бухте того же острова.

Я эту строчку читал в июне четыре раза и носил её в голове три месяца. Я из-за неё перебрал с Сэмом и Кларком все способы, какими можно погубить корабль на спуске, я из-за неё четыре дня мерил дно и нырял с грузом, и я из-за неё не спал три ночи в августе.

А теперь я сидел на мокром камне и считал совсем другое.

Остов, который я поднял в июне, лежал не здесь. Он лежал в бухте у форта, в двух сутках хода отсюда, под восточной стеной, на шести саженях, и я его оттуда вытаскивал четыре недели, и у него под пайолом лежало семнадцать тёсаных блоков с этой каменоломни.

Корабль с грузом не тонет на спуске, и это знает всякий, кто хоть раз видел спуск. На спуске он пустой. В него не кладут семнадцать блоков, не ставят рангоут и не берут балласт: его спускают голым — голый он легче, и на воде всё остальное удобнее. А тот утонул гружёным, в чужой бухте, в двух сутках пути, и утонул осенью того же года, когда из паза под фортом исчезла каменная задвижка.

Он сошёл с этого камня нормально. Он сошёл, встал на воду, принял рангоут, принял груз, обогнул остров, прошёл двое суток и затонул там, где его никто не строил.

А в книге города шесть лет назад кто-то написал «погибло при спуске».

Я сидел на полозе с мокрой головой и понимал две вещи, и вторая была хуже первой.

Первая: бумага врёт. Тот, кто вносил эту запись, или не знал, или знал и написал неправду, и неправда эта делала хорошее дело — она превращала гибель в бухте с грузом и с людьми в несчастный случай на стапеле, за который никто не отвечает и про который никто не спрашивает.

Вторая: мне от этого никакой пользы, и пользы этой не будет и через год. Я не могу оспорить запись в книге города, в которой меня нет. Я никто и ниоткуда, я не владелец, не поверенный и не мастер из списка, и если я приду в канцелярию и скажу, что их запись шестилетней давности неверна, со мной даже разговаривать не станут, и будут правы.

Я нашёл ложь и держал её в руках, и она была совершенно бесполезная.

Кларку и Сэму я сказал в тот же вечер.

— Он не тонул на спуске, — сказал я.

— Откуда вы знаете? — спросил Сэм.

— Потому что я его поднимал. Он лежал у форта, в двух сутках отсюда, на шести саженях, и у него под пайолом было семнадцать блоков с этой каменоломни.

Сэм поставил кружку.

— Гружёный.

— Гружёный.

— Мастер, — сказал Сэм, — на спуске в судно груз не кладут. Никогда. Я двадцать два года в море и такого не видел ни разу.

— Я знаю.

— Тогда в бумаге врут, — сказал Кларк.

— В бумаге врут.

Сэм подумал и задал единственный вопрос, который тут стоило задать.

— А вы это кому предъявите?

Я молчал.

— Вот и я о том, — сказал Сэм.

Единственное, что я с ней сделал, — записал на обороте копии, под той строчкой, которую написал в июле: «Он утонул не тут. Он утонул гружёным, у форта, в тот же год, когда вынули задвижку. Это одно дело и один человек».

Про воду я считал с октября, и считал её Ливси.

Это, пожалуй, лучшее, что я сделал за год не думая. В октябре, когда мы только пришли, я велел ему каждый день отмечать на камне у воды, куда поднялась вода, и велел без всякой цели, просто из своей привычки к записанному. Он отмечал её одиннадцать месяцев, зарубками на отдельной палке и чёрточками на камне, и к сентябрю у меня была полная картина: прилив и отлив дважды в сутки, размах от трёх до пяти футов, и каждые полмесяца — высокая вода, на фут выше обычной.

Высокая вода приходилась на триста сорок седьмом дне, в половине третьего пополудни.

Я сдвинул спуск на сутки и объявил это за три дня, и ни один человек на острове не спросил, зачем.

Салазки подводили два дня.

Делается это так, и описываю я это подробно: от этих двух дней зависело всё остальное.

Корпус стоит на клетках — на штабелях из брёвен под килем, высотой в три фута. Салазки — рама в пятьдесят четыре фута, лежащая на полозьях под корпусом, — подводятся между клетками и до корпуса не достают на полфута. В этот полфута набиваются клинья: пар клиньев у меня было сорок восемь, по двадцать четыре на борт, и каждая пара забивается с двух сторон навстречу друг другу, чтобы поднять салазки к корпусу и принять его вес на себя.

Это называется «взять вес», и это самое страшное, что я делал руками в этом мире.

Тридцать четыре тонны надо снять с клеток и положить на салазки, и снять равномерно, по всей длине. Если ты забьёшь клинья в середине сильнее, чем по концам, корпус ляжет на салазки серединой и его концы останутся висеть, и он тридцатью четырьмя тоннами будет гнуться через точку опоры в один фут шириной. Если забьёшь по концам сильнее — наоборот.

Бьют поэтому не по порядку, а разом, по команде, с обоих бортов, от середины к концам и обратно, и бьют двенадцать человек в паре, и считает за всех один.

Считал Кларк. Я ходил со шнуром и отвесом и проверял.

«Прилегание» тут работало так, как не работало ни разу за год. Я видел, какая часть ложа салазок несёт, а какая только касается, и за первый день я остановил работу