Смола и бумага - Cinder

— Третья пара слева не несёт, — сказал я в первый день, на седьмом ряде.

— Опять? — сказал Кларк.

— Опять. Она касается носовым краем и всё.

Кларк посмотрел на клинья, потом на меня.

— Мастер, вы это видите или вы это считаете?

— Я это вижу.

— Ладно, — сказал он и пошёл перебивать.

На одиннадцатый раз он положил кувалду.

— Мастер, — сказал Кларк. — А теперь дайте нам доработать.

— Долго?

— До темноты. И без вас.

Я ушёл и до темноты не подходил, и это был уже третий раз за месяц, когда меня вежливо отправляли от моей собственной работы, и третий раз я соглашался быстрее, чем во второй.

К вечеру второго дня корпус лежал на салазках всей длиной.

Клетки выбивали на другое утро.

Их двадцать две, и выбивают их кувалдой, с краёв к середине, и каждая выбитая клетка — это три фута киля, который больше ни на чём не стоит. Последние четыре выбивали в полном молчании. Корпус при этом не издал ни звука, и Кларк потом сказал, что это хороший признак, а Сэм сказал, что это ничего не признак, а просто повезло.

И с этой минуты корабль держался на двух сорочках. Сорочка — это упор из бруса, который стоит под салазками и не даёт им пойти. Их две, по одной с борта, и выбиваются они одним ударом каждая, и после второго удара судно идёт.

Держать корабль в таком положении долго нельзя. Он стоит всем весом на дереве, дерево садится, рама работает, и всякий час в этом состоянии — это час, за который может случиться что угодно, от осадки салазок до ветра с моря.

У меня было, по моей оценке, часов шесть до высокой воды.

Высокая вода пришла в половине третьего, и я помню этот день подробно, лучше, чем хотел бы. Небо было чистое, ветер слабый с юго-востока, в бухте мелкая зыбь. Вороты стояли в четырёх гнёздах, вырубленных неизвестно когда, и на них были заложены два троса, обнесённые за салазки, и восемь человек стояли у ворот, чтобы травить и держать. «Малышка» стояла на двух якорях поперёк бухты в семидесяти шагах, с заведённым концом.

Мы все были на своих местах, и мест было одиннадцать, и двенадцатым стоял Тед.

Тим не приехал. Он сказал мне в сентябре «я приеду», и послать за ним было нечем: «Малышка» была нужна в бухте. Щепку я положил в карман рубахи с утра и один раз за день её потрогал.

В двадцать минут третьего я поднялся на верхнюю площадку, где стояли сорочки.

— По моей команде, — сказал я. — Оба разом.

Выбили оба разом, и ничего не произошло.

Я простоял, по моим ощущениям, минуту, прежде чем до меня дошло. Он не пошёл. Не сдвинулся, не дрогнул, не скрипнул. Тридцать четыре тонны стояли на салазках на смазанном полозе с уклоном один к четырнадцати и не шли никуда.

— Кувалдой под корму, — сказал Сэм.

Били кувалдами. Заводили ваги. Пробовали ворот — восемь человек тянули на себя, чтобы стронуть и потом травить, и выбрали трос до звона, и он только запел.

Он не шёл никуда, и никакая сила, какая была у нас на этом острове, не могла его стронуть.

К четырём часам вода начала падать, и в четверть пятого я остановил работу, и остановил её вслух, и это было, пожалуй, худшее объявление за весь год.

— Стоп, — сказал я. — Все от корпуса. Подпорки с бортов, по четыре на борт. Сорочки поставить обратно и заклинить.

Кларк посмотрел на меня.

— Мастер. Сколько он так простоит?

— Двое суток, — сказал я. — Трое, если повезёт.

— Стоит, — сказал Кларк, ни к кому не обращаясь.

— Стоит, — согласился Сэм.

— Мастер, он у вас вообще пойдёт?

— Пойдёт, — сказал я.

— Когда?

— Я не знаю когда, Кларк. Я знаю, что пойдёт.

Разбирались мы в тот вечер часа три, и разбирались всей командой, и это был первый за год военный совет, в котором я больше слушал, чем говорил.

Уклон я пересчитал на месте. Один к четырнадцати, и на последних двух шагах круче. Это нормальный спусковой уклон, по нему сходят, и я это знал из книг и проверил по чужому камню: он вытерт, по нему сходили, и сходили много.

Вес я проверил. Тридцать четыре тонны, площадь прилегания салазок к полозу — около ста тридцати квадратных футов, давление невелико, камень не крошится.

Сорочки вышли чисто, и салазки под ними не защемлены: я лазил и смотрел.

Оставалось одно, и до него я, как положено, дошёл последним из всех присутствующих.

— Смазка, — сказал Сэм.

— Смазка свежая. Мы мазали три дня назад.

— Мастер, — сказал Сэм, — вы чем мазали?

— Рыбьим жиром с дёгтем.

Сэм помолчал.

— А дёготь зачем?

— Чтоб держалось, — сказал я и услышал сам себя.

Вот тут я и понял, и понял целиком, одним куском, со всеми последствиями.

Я взял полбочки рыбьего жира, который Эмброуз собирал пять месяцев, и добавил в него дёготь, рассудив, что жир с камня стекает, а дёготь густой и держится. Я сам это придумал, сам этим гордился и сам объяснял Генри, какой я сообразительный.

Дёготь — клей. Он и есть клей. Им мажут то, что должно прилипнуть и не отставать: канат, швы, дерево под водой. Я взял скользкое, добавил в него липкое и уложил эту смесь на полоз под тридцать четыре тонны, и трое суток она там сохла.

Я сидел у костра и говорил это вслух, по порядку, при всех: мне казалось важным, чтобы это было сказано мной и целиком.

А потом Эмброуз, который сидел у своего котла и