Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Хорошо сидите, гости. Всё ли по нраву?

— Благодарствуем, — отозвался Макар. — Кухня у вас — поискать.

— Кухня добрая, — согласился Степан. Отпил, наконец, из кружки. — Солонина, сказывают, у тебя в дороге тронулась. У Морозовых-то. Не уберёг.

— Тронулась, — сказал Макар, глядя ему прямо в глаза. — Бывает.

— Бывает, — покивал старик. — А главное — как вовремя. — Он повернулся к Игорю, всё с той же добротой: — А ты, стало быть, дровишки к чужому котлу таскал. Наследник рода-то.

— Прогорало, — сказал Игорь.

— Прогорало, — согласился Степан с большим удовольствием, будто получил давно ожидаемый ответ. — Ну, сидите, гости, сидите.

И ушёл — неслышно, как пришёл. Макар глядел ему в спину и чувствовал себя рыбой, которую только что взвесили, обмерили и записали в книгу. У этих людей, понял он, глаза были не только в своём дворе. У этих людей глаза были везде, и вчерашний кулеш лёг на княжий стол раньше, чем сами они доехали до ворот.

* * *

За ними пришли в самый глухой час, когда кухня уже спала.

Молчаливый отрок с фонарём провёл обоих через тёмный двор, в палаты, по скрипучей лестнице. Наверху, в малой горнице, горели две свечи. Святозар сидел за столом один. Перед ним не было ни бумаг, ни еды. Только руки на столешнице.

— Садитесь, — сказал он. — Я тут думал, поварёнок. Весь вечер думал. Дело твоё складное, спору нет. Рыба, руки, лес — всё сходится, всё правда… — Он поднял ясные глаза. — Погоди только про рыбу. Сперва ответь мне на один вопрос. Чьим словом ты просишь?

— Торгового дома Веверина, княже…

— Дома. — Святозар кивнул. — А ты дому — кто?

Макар открыл рот. И закрыл.

— Приказчик? — продолжал князь. — Нет у тебя приказчичьей бумаги, я спрашивал. Ученик? Ученик слову хозяйскому не хозяин. — Он подался вперёд, свечное пламя качнулось в тёмных зрачках. — Мастер твой мне сказывал с гордостью: есть, мол, у меня пацан, каких поискать. Фамилию ему свою предлагал. Своё имя давал, понимаешь ты это? Веверин. — Старик откинулся. — А пацан не взял. Думает.

В горнице стало слышно, как трещит свеча.

— У меня дед, княже, — выговорил Макар. Горло пересохло. — Харчевня дедова, я в роду один остался. Фамилия его на мне, как я её…

— Знаю. — Святозар поднял ладонь. — Всё знаю, и деда твоего чту, и тебя не корю — думай, дело такое, не на день берёшь. Только и ты меня пойми, малой. — Он говорил теперь медленно. — Был бы ты Веверин — я бы тебе нынче утром ответил. Сыну его я бы не отказал: его слово — его и спрос, с него я за всякую рыбину спрошу, за всякую полушку. А ты — Макар с дедовой харчевни. Парень золотой, спору нет. И вот ты сидишь у меня в палатах и просишь отдать мою воду — кому? Роду, который моего сына травил. Который мою землю жёг. Под чьё слово, малой? Под твоё?

Он замолчал. Молчал и Макар — впервые за всю дорогу ему нечем было крыть, цифры тут не работали, а другого товара при нём не было.

Игорь встал.

Поднимался он тяжело, в два приёма, через здоровую ногу. В тесной горнице этот подъём длился целую вечность, и всю эту вечность никто не проронил ни слова. Святозар смотрел на него от стола снизу вверх, не помогая и не торопя. Свечи клонили пламя, по стенам ходили тени. Макар сидел, вжавшись в лавку, и боялся дышать — он чуял, что сейчас решится всё, причём решаться оно будет без него. Наконец Игорь выпрямился в полный рост, под самую матицу. Постоял. Потом отставил палку к лавке.

— Дозволь сказать, княже. Раз мой черёд пришёл.

Святозар повёл ладонью: говори.

— Просить я не учён. — Слова выходили из него медленно, с усилием, как воз из весенней грязи. — У нас в роду просить никто не учён. С того, если по правде, все наши беды и начались. Зато я учён отвечать. Год мы платим тебе дань. Спроси у своего тиуна: просрочили мы хоть день? Недодали хоть полушку? — Он качнул головой. — А двор мой тем временем ест лебеду. Дети мои скребут миски пальцем и добавки не просят, потому что выучились уже — нет добавки. Я гляжу на это каждый день. И мы платим. Знаешь, почему платим, княже? Потому что слово дадено. — Он перевёл дыхание, грудь ходила трудно. — Так же будет и с твоей водой. Каждая тоня пойдёт в запись. Каждый хвост — в счёт. Какую долю назначишь, такая и ляжет — день в день. А выйдет недостача, сворует кто, махнёт мой мужик сетью на чужом плёсе — ты мужика не ищи. Спрашивай с меня. С меня одного. Слово даю. — Игорь помолчал и закончил совсем тихо: — Другого добра у Морозовых не осталось, ты сам знаешь. Всё продано, до дедовых портретов. Одно слово и есть непроданное. Его отдаю.

И он в пояс, медленно поклонился, с прямой спиной, и где-то в нём, в пояснице ли, в колене ли, отчётливо хрустнуло. Макар уставился в пол. Смотреть на этот поклон в упор было нельзя, как нельзя смотреть человеку в руки, когда он выкладывает на стол последнее.

Святозар молчал. Молчал он долго, нехорошо долго — Макар успел сосчитать до тридцати, сбиться, начать заново. Потом князь поднялся из-за стола и горница сразу сделалась ему мала. Плечи перекрыли окно, тень легла через весь стол, свечи шарахнулись.

— Сядь, Морозов, — сказал он. — Хрустишь.

Игорь сел. Святозар прошёлся от стола к окну, под ним охнули половицы.

— Про дань я знаю без тиуна. — Он стоял спиной, глядя в тёмное окно, где не было ничего, кроме отражённых свечей. — Я, веришь ли, весь год на вашу дань дивился. Всё ждал, когда сломаетесь. По осени ждал. По зиме думал: ну, теперь-то точно, зима голодного ломает, как лучину. Весной стал ваши обозы считать — везут. Двор голый, а обозы идут, день в день, полушка в полушку… — Он обернулся, и в лице его читалась досада пополам с уважением, как у человека, проигравшего спор, который