Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
— Тогда ты знаешь всё, — ровно сказал Игорь.
— Тогда я знаю всё. — Святозар сел, положил на столешницу руки и сплёл пальцы. — Теперь слушайте оба, как оно будет. Доли с вашего лова мне не надо.
Макар моргнул. Ему показалось, что он ослышался.
— Княже, да как же… — Цифры у него в голове, любовно сложенные за ночь, посыпались, как посуда с полки. — Я ж считал: твоя вода — твоя доля, десятина со всякой тони, это ж самое малое…
— А вот так. — Святозар глянул на него с весёлой досадой, как на бойкого щенка, который тащит хозяину совсем не ту дичь. — Складно ты считал, поварёнок. Только не то. Ну сам подумай: на что мне ваша десятина? У меня сыр обозами ходит, казна от него трещит. Стану я у голодного двора плотву отбирать — велика прибыль, стыдно сказать. Я, малой, покупаю другое. — Он повернулся к Игорю, и голос его встал по-деловому. — Мы с его мастером — в одном деле. В большом деле, Морозов. Ему конца-краю пока не видно, и рук ему надо всё больше: что ни месяц, то новое — соль, мука, и совсем уж товары диковинные… Под это дело я и даю тебе воду. Под рост. Поднимешься за лето, откормишь двор, поставишь промысел на ноги — войдёшь в дело сам. Со своей рыбой. Со своим углём, с лесом, со всем, что у тебя там Макар насчитал. Вот тогда и сочтёмся. — Он откинулся, лавка скрипнула. — Мне, пойми, по соседству нищий род не нужен. Нищий — он с голодухи рано или поздно дурить начинает, уж я-то навидался. Мне нужен сосед при деле. Сытый сосед, которому есть что терять.
Макар сидел тихо-тихо. Что-то в этих словах было знакомое до дрожи — такое он слышал от мастера, тем же самым спокойным голосом, только слов тогда не понял до конца. Святозар будто подслушал.
— Мне это, к слову, его мастер и толковал. Ещё пол года назад, по горячему следу: врага, говорит, выгодней впрячь, чем добить. Мёртвый враг — яма в земле, а впряжённый — лошадь. — Князь усмехнулся в бороду. — Я тогда слушал вполуха. Больно был на вас зол, Морозов, не обессудь — было за что. А щенок его, гляди-ка: приехал да сделал.
— Так я ж не против! — встрял Макар, обрадованный, что гроза уходит.
Зря обрадовался.
— А ты вообще помолчи и слушай науку от князя. — Святозар навёл на него палец, и под этим пальцем Макару захотелось стать меньше ростом. — Ты имени его не взял. Дед у тебя, харчевня дедова — дело святое, не корю. Только ты, часом, не думаешь ли, что имени не взял — и спроса на тебе нет? — Князь наклонился через стол. — Так не бывает, малой. Кто их сюда привёл? Ты. Кто цепь эту выдумал — рыба, уголь, щепа? Ты. Вот ты за неё и в ответе. А через тебя — мастер твой, потому что ходишь ты по земле его именем, хоть на себе его и не носишь. Тебя по нему встречают, по нему тебе ворота отворяют, по нему я с тобой о серьёзном деле разговариваю. Случится по этой воде худое — недостача, кража, дурь какая, — я ведь не к Морозовым пойду, что мне с них взять. Я мастеру твоему отпишу: твой человек привёл, твой человек ручался, изволь ответить. Понял меня, нет?
Макар сглотнул. В горле было сухо, как в солонице. Вот, значит, как оно устроено, подумал он с тоскливой ясностью. Бери имя, не бери — спрос всё одно идёт по имени. От фамилии, выходит, не спрячешься за метрикой. Она тебя сама находит, когда припрёт. Думай, сказал мастер. Ох, думать теперь придётся по-новому.
— Понял, княже.
— Вот и славно. — Святозар хлопнул ладонью по столу, как печать поставил, и разом сделался громким, широким, хозяином. — Степан вам грамоту к свету справит, с печатью, честь по чести. Предъявите моему тиуну на Кривой косе, разъездам тоже, чтоб ни у кого вопросов не стало. Тони от Кривой косы до Гнилого плёса — ваши под лов, вода большая, на всех хватит. Выедете, как развиднеется. — Он поглядел на Игоря и помолчал. — Рыба идёт сейчас, Морозов. Каждый божий день она идёт мимо твоего голодного двора. Поспешай.
— Поспешу. — Игорь взял палку и встал — теперь в один приём, будто за вечер у него прибыло сил. У самой двери он всё же обернулся: — Что передать… — и осёкся на полуслове, сам поняв, что спрашивает лишнее.
— Отцу? — Святозар понял тоже. Он сидел у свечей и глядел мимо обоих, в тёмное окно, где плавали огоньки. — Ничего не передавай. Поклона он не примет, только хуже сделаешь. А злить его твоим языком я не хочу. У него, может, кроме злости, ничего уже и не осталось. Пусть греется об неё, коли так. — Он махнул рукой. — Ты просто работай, Игорь и мотай на ус науку. Сашка тебе не зря про гордыню говорил. Вижу, в прок пошло. Ступайте оба.
* * *
Степан Игнатьевич ждал их у ворот, хотя серый, зябкий рассвет, в петушиных криках с посада, только намечался. Старик стоял у створки, как стоял вчера посреди двора. Руки на поясе, глаза уже всё посчитали. Грамоту он подал Игорю — свёрнутую в трубку, тяжёлую от вислой печати на шнуре.
— Тиуна на Кривой косе Авдеем звать, — сказал он вместо прощания. — Мужик вредный, дотошный, зато не вор. Печать ему в руки не давай, из своих показывай. Он до чужих печатей жадный, потом не отберёшь. — Степан перевёл глаза на Макара, и в них мелькнуло что-то, похожее на улыбку, как блестит монетка на дне колодца. — А ты,