Смола и бумага - Cinder

— Я вам говорил.

Я повернулся.

— Я вам в сентябре сказал, — сказал Эмброуз. — Когда вы её мазали. Я сказал: я думал, вы из этого мыло сварите.

Я помню эту фразу. Я её слышал своими ушами, стоя над полозом с ведром в руке, и я на неё даже кивнул.

Мыло — это жир, сваренный со щёлоком, а щёлок — это зола или известь с водой. Жир у нас был. Известь на этом острове жгут двести лет, и я сам жёг её в сентябре прошлого года в печи из готовых блоков, и печь эта стоит на верхнем ярусе до сих пор. Золы у нас по всему острову от котла со смолой.

Мыло на полозьях — это не моя выдумка. Это то, чем их мажут. Сало или мыло, и Сэм мне это сказал в августе в первом же разговоре про спуск, и я записал «сала и мыла нет», и на этом остановился.

Эмброуз в сентябре сказал мне, из чего мыло делается. Он не знал, что говорит мне что-то важное. Он просто пожалел свой жир.

Я за год получал этот урок пять раз: от Кларка с фалмутским правилом, от Теда с железом, от Эмброуза с едой, от Марты с кроем и от строчки в «Оценке», которая велела мне расчистить площадку. Шестой раз обошёлся дороже всех предыдущих вместе: тридцать четыре тонны стояли на салазках с выбитыми клетками и ждали.

— Эмброуз. Ты мыло варил когда-нибудь?

— Варил, — сказал Эмброуз.

— Сам?

— С матерью. Давно.

— Помнишь?

Он подумал дольше, чем мне хотелось.

— Жир, щёлок, огонь, — сказал он. — Щёлок на золе. Соли надо.

— Сколько чего?

— А я не мерил, — сказал Эмброуз. — Я на язык.

— Эмброуз, у меня тридцать четыре тонны стоят на клиньях.

— Тогда не мешайте, — сказал Эмброуз.

Варили мыло всю ночь и половину следующего дня.

Эмброуз варил, и варил он его в своём котле, и щёлок ему делали Тед и Ноллан: заливали золу и гашёную известь водой, отстаивали, сливали, пробовали языком и говорили, достаточно ли щиплет. Я в это не лез совершенно. Я в этом не понимаю ничего, я это узнал в тот день впервые и записал за ним в книжку, и мои записи с того вечера выглядят как рецепт из чужой деревни.

Вышло его два ведра, и это было мало, и этого хватало ровно на один проход по обоим полозьям без всякого запаса.

А чистили полозья двадцать часов.

Вот это была самая мерзкая работа за весь год, и в ней участвовали все двенадцать. Старую смазку надо было снять с камня начисто, а камень находился под корпусом: пятьдесят четыре фута полоза, по которому лежат салазки, и между полозом и салазками — четыре дюйма, а по бокам от салазок — по полтора фута до борта.

Лезли на боку, со скобелями и тряпками, с горячей водой. Прошли сначала всё, что снаружи салазок. Потом домкратили салазки по участкам — на два дюйма, по одной поперечине, с подкладкой, — и чистили и мазали под ними, и опускали обратно, и шли дальше.

Двадцать часов. Из них четырнадцать под корпусом, который стоит на клиньях и сорочках.

— Мастер, — сказал Уилл из-под борта, где он лежал на боку четвёртый час. — А если он сядет?

— Не сядет.

— А если.

— Тогда мы с тобой этого не заметим, — сказал я.

Уилл помолчал.

— Это хорошо, — сказал он и полез дальше.

Я лазил вместе со всеми и лазил четыре смены, и когда я вылезал на последней, у меня в голове не было ни одной мысли, кроме того, что надо не задеть подпорку.

Вторую высокую воду мы ждали на триста сорок восьмом дне, в пятнадцать минут четвёртого.

Фантома я увидел в половине третьего, и увидел я его сам, случайно, подняв голову. Он стоял на верхнем ярусе каменоломни, над обрывом, в том же месте, где в сентябре прошлого года и в июле этого. Я посмотрел на него, он на меня, и на этом всё, и я вернулся к сорочкам.

В четыре часа без десяти, когда вода подошла к той черте, которую Ливси отмечал на камне одиннадцать месяцев, я дал команду.

— Вороты готовы?

— Готовы, — сказал Сэм.

— «Малышка»?

— На двух якорях, конец заведён.

— Люди от полоза?

— Все.

— Генри. Где щепка?

— Чего? — сказал Генри.

— Ничего, — сказал я. — Оба разом.

Выбили оба разом.

Он пошёл сразу, и пошёл так быстро, что я на первые полсекунды решил, что он падает. Тридцать четыре тонны сорвались с места без скрипа, одним движением, и салазки пошли по камню с низким ровным гулом, которого я никогда раньше не слышал и который теперь узнаю из всего на свете.

— Травить! — заорал Сэм.

Вороты задымились.

Трос шёл с них рывками, с визгом, восемь человек висели на рукоятях, Сэм орал, и я видел, как у левого ворота дерево рукояти выворачивается в руках. Корпус шёл кормой вперёд, вниз, по сорока шагам вытертого двести лет назад камня, и шёл он всё быстрее, и за полозьями, в двенадцати шагах от конца, его ждали четыре фута воды.

Правый трос лопнул в трёх шагах от воды, и лопнул он не на вороте, а там, где я меньше всего ожидал.

Он лопнул на обносе, у кормовой поперечины, с таким звуком, будто кто-то хлопнул в ладоши над самым ухом, и хвост его прошёл по воздуху над головами и ударил по камню. Корпус рвануло вправо. Левый ворот принял весь вес один, и принял он его на один оборот, и его повело, и брус в гнезде треснул, и восемь человек, по словам Кларка, оторвались от земли.

А потом корма вошла в воду, и вода его остановила.

Это я понял только потом,