Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Приезжай — сварю, — брякнул Макар.

— А и приеду, — сказал Степан, и поди пойми, шутил он или обещал.

Ворота отворились. Игорь разобрал вожжи, глянул на светлеющее небо, на дорогу — и с этой минуты Макар своего возницу не узнавал.

Обратно они не ехали. Они летели. Телега гремела по сухому берегу, мешки прыгали, Нефёд цеплялся за борт и поминал всех святых вперемешку с ямами, дружинные еле держались следом. Игорь гнал, привстав на здоровой ноге, выжимая из обозных коней всё, что в тех было спрятано, и кони, чуя твёрдую руку, отдавали. Та же дорога, тот же бор и река внизу — а человек на передке был другой. Вчера по этой дороге ехал наказанный. Сегодня правил хозяин.

— Куда гонишь-то! — взвыл Нефёд на особо горячем ухабе. — Рассыплемся!

— Рыба идёт! — не оборачиваясь, гаркнул Игорь. Ветер рвал у него слова со рта. — Каждый час — возами! Мимо! Терпи, борода!

Макар лежал на мешках, держался за верёвку и ухмылялся во всю ширину лица. Князь науку ему всыпал добрую. Теперь ещё неделю обдумывать и переваривать.

По дороге Игорь успевал командовать: Жилятиных подмастерьев с посада — сегодня же за клёпку; мостки у Кривой косы гнилые, перестелить до вечера; невода на поветях, чинены по осени, баб с иглами — к старым неводам, едва приедем…

— Ты когда всё это обдумать успел? — крикнул Макар сквозь грохот.

— Год думал! — Игорь хлестнул вожжами. — Каждую ночь! Только воды не было!

К полудню из-за ельника встали родные башни. Воротный дед увидел телегу издали — и, видно, что-то такое было в том, как она шла, потому что ворота начали отворять до всякого окрика, а по двору уже бежали, стягиваясь к въезду бабы с огородов, кузнец с молотом в руке, малые горохом отовсюду.

Игорь осадил коней посреди двора. Встал на телеге в полный рост — без палки, держась за передок, — и поднял над головой грамоту. Вислая печать мотнулась на шнуре, поймала солнце.

— Вода наша! — Голос его прокатился по двору, отразился от стен. — От Кривой косы до Гнилого плёса — наша под лов! Княжье слово и вот печать!

Двор замер весь, а потом бабий голос где-то у поварни охнул, высоко, с надрывом, и двор взорвался. Кричали все сразу. Малые, ничего толком не поняв, орали громче всех.

— Тихо! — Игорь рубанул рукой, и двор послушался с полузвука. — Орать ночью будете! Рыба идёт сейчас! Мужики — невода с поветей, живо! Прелые — в сторону, чиненые — к воде! Бабы — ножи, корыта на мостки! Демидка, Сёмка — долблёнки смолить поздно, так вычерпывайте! Остальные — за мной, на косу! — Он обернулся к Макару, и глаза у него горели. — Ну, повар? Чего лежишь? Командуй своё!

— Моё — вечером, — ухмыльнулся Макар, слезая. — Вот притащите вы мне рыбу, тогда и моё.

Двор пришёл в движение. С поветей летели невода, разворачиваясь в пыльных облаках. Трое давешних мужиков бежали к реке первыми, и один на бегу крестился, не попадая рукой в плечо. Скрипели ворота, гремели корыта, ржал растревоженный конь.

И посреди всего этого грохота Макар один увидел то, что увидел.

На жилой половине, в тёмном верхнем окне, была приоткрыта ставня. На палец, не больше. Из щели не было видно ни лица, ни седой бороды — только сама щель, которой вчера не было, да слабый отблеск глаз в глубине.

Игорь тоже увидел. Он стоял у телеги с грамотой в опущенной руке и смотрел на ту ставню секунды три, целую вечность по нынешним временам. Потом повернулся и пошёл к реке, к мосткам, к орущему от счастья двору.

Ставню он оставил за спиной. Но грамоту, заметил Макар, нёс теперь так, чтобы из верхнего окна была видна печать.

* * *

На Кривой косе их уже ждали. У старой вешки, где кончалась соколовская межа, стоял мужичок в справном кафтане — сухонький, с книжицей на ремне через плечо, с таким лицом, будто у него с утра ныли все зубы. Тиун Авдей оказался точно таким, каким его обещал Степан.

Грамоту он читал долго. Он читал её всю, от первой строки до последней, шевеля губами, дважды возвращаясь к середине. Печать оглядел со всех сторон, понюхал зачем-то, попробовал шнур на потяг — Игорь, помня науку, держал грамоту из своих рук и не выпускал.

— От Кривой косы, значит, до Гнилого плёса, — изрёк Авдей с глубокой скорбью, будто зачитывал приговор себе самому. — Под лов. Роду Морозовых… Ну, раз князь решил — лови, род. Только у меня всё в книгу пойдёт, так и знайте. Всякий невод — в книгу. Я тут для порядку поставлен, а порядок…

— Пиши, — сказал Игорь. — Чем больше напишешь, тем нам лучше. Нам, дядя, твоя книга дороже твоей ласки.

Авдей поглядел на него снизу вверх, поморгал — такого ответа у него, видно, не водилось в запасе — и отошёл на бугорок, где и уселся со своей книжицей, как ворон на меже.

А на косе уже разворачивался невод.

Первыми к воде встали мужики, которых Макар в первый день видел на берегу с прутиками. Старшего звали Истомой, это Макар уже выучил. Истома взял крыло невода, зашёл по колено, по пояс — и остановился. Руки у него дрожали. Он стоял в своей реке, по своей воде, с неводом в руках, и не мог сделать шага, будто год запрета оброс вокруг него невидимым тыном.

— Чего встал⁈ — рявкнул с берега Игорь. — Рыба ждать будет⁈

— Года ждала, — хрипло сказал Истома. — Подождёт, чай, ещё чуток… — и пошёл, и повёл крыло, и вода пошла вокруг него кругами.

Заводили с долблёнки, широкой дугой, под самый свал глубины. Макар смотрел с мостков и видел, как поплавки на верхней подборе начали вздрагивать раньше, чем невод стянули в полукруг — рыба сама толкалась в дель, её было столько, что она не умещалась в собственной реке. А когда потянули…

— Хо-ду! Хо-ду, родимые, не пускай понизу!..

Невод шёл из воды, как живой. Он горбился, вскипал, рвался из рук. Мотня выперла из реки серебряным, бьющимся, слепящим горбом, и мужики, облепившие канаты, поехали сапогами по мокрому песку. Подбежали бабы, подбежали