Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Рыбы было — страшно сказать. Язь лежал к язю, подлещик слоями. В гуще ворочались щуки, зубастые, как морозовский норов. Поверх всего прыгала и сыпалась белая мелочь. Малые завизжали и кинулись в это серебро руками, по локоть, бабы заголосили со смеху, а Истома стоял над мотнёй по колено в воде и смотрел, не шевелясь.

— Ну⁈ — крикнул ему с берега Игорь. — Дождалась рыба⁈

— Дождалась, — сказал Истома. Повернулся, и стало видно, что по лицу у него, по бороде, текут слёзы, которых он не замечает. — Вот же она, господи… Вот же она вся…

Второй заброс дал столько же. Третий — больше.

И вот тут настал макаров час. Потому что наловить — полдела, это он знал от деда твёрже всех заповедей: рыба прощает плохую снасть, но не прощает плохих рук после. Он взлетел на перевёрнутое корыто посреди мостков, сунул два пальца в рот и свистнул по-портовому — так, что на косе присели.

— Слушай сюда! Рыба пошла — теперь она моя, и порядок мой! — Он замахал руками, расставляя людей. — Крупную — сюда, на левые мостки! Бабы с ножами — по четверо в ряд: пластать, потрошить, жабры вон! Присолка — вон в тех корытах, соль у Нефёда под счёт, Нефёд — ты записываешь каждую горсть, это соль боровичская, я её роду в долг даю, под лов! Среднюю — на правые! Вялить будем: шест, рогожа, от мух высоко! Деды — на жерди, навесы вязать! А мелочь, — он обвёл глазами малых, облепленных чешуёй с головы до пят, — мелочь вся на берег, к большому костру! Мелочь нынче — наша! Мелочь мы, братцы, съедим!

Коса взревела и завертелась она, с удивлением отметил Макар, складно — двор, год просидевший без дела, изголодался по работе не меньше, чем по хлебу. Женщины встали к ножам рядами, чешуя полетела метелью. Деды вязали навесы, переругиваясь со смаком, с удовольствием, как ругаются только при любимом деле. Малые носились с корзинами, и даже Авдей на своём бугре строчил в книжицу с таким азартом, будто писал не счёт, а песню.

Игорь был везде. Он шёл вдоль мостков и за ним по косе тянулся порядок, как борозда за плугом. Тут велел перестелить доску, там переставил женщин ближе к воде, тут приструнил, там похвалил, одному кивнул — и человек рос на глазах от этого кивка. Двор слушался его с полуслова, с полувзгляда, и Макар, глядя на это, думал: вот оно, значит, как бывает. Год человек был обрубком при проигравшем роде. А сегодня с утра — наследник. Воду им вернули, да. Но воеводу этому берегу вернули тоже.

К закату мостки прогибались. Корыта с присолкой стояли полные, под навесами серебрились первые ряды вялки, а у большого костра высилась весёлая, рыжая в закатном свете, гора мелочи.

Макар оглядел её, засучил рукава и объявил на всю косу то, ради чего, по совести говоря, стоял весь этот день:

— Ну, морозовские! Тащи котлы. Теперь совсем моё.

* * *

К темноте весь берег был в кострах.

Их никто не считал, они зажигались сами, один от другого, как смех в большой артели. У каждого костра сидели свои, а над самым большим, посередине, царил Макар с котлом.

Уху он ставил тройную, по дедовой науке, и наука эта собрала вокруг котла молчаливый круг зрителей. Сперва в кипяток ушёл холщовый мешок с мелочью — со всей той весёлой плотвичьей сыпью, которую малые перетаскали с мостков. Мелочь разварилась в белую муть, отдала всё, что имела, и отправилась мешком вон, под общий вздох: добро ведь, зачем выкинул? Макар только палец поднял: терпи, народ. Во второй заклад пошёл подлещик — плотными рядами, с луковицами, с корешками, какие нашлись у ключницы. А уже в самую последнюю очередь, в золотой, играющий навар, легли куски щуки и язя — царские куски, каждый с ладонь.

— Теперь — головешку, — объявил Макар и, выхватив из костра обугленное полешко, на миг окунул его в котёл. Зашипело, пахнуло дымом. Круг ахнул.

— Это пошто ж? — не выдержал Истома.

— А это, дядя, чтоб уха дымом помнила, у какого костра родилась, — ухмыльнулся Макар. — Дедов секрет. Всё, снимай! Подходи со своей посудой, черпаю сам — у меня рука честная!

Рядом, на прогоревших углях, уже шкворчало второе угощение: рыба, пластанная по хребту, присоленная, прижатая камешками к горячим камням. Корка на ней бралась золотая, сок шипел, падая в угли, и дух над берегом стоял такой, что у самой воды сомлел тиун Авдей — пришёл с книжицей проверить вечерний счёт да так и остался сидеть с миской, позабыв в траве книжицу вместе со всей своей скорбью.

Двор ел.

Это был не вчерашний кулеш, съеденный торопливо, вполглаза на княжьи окна. Нынче ели неспешно, основательно, с разговорами — как едят своё, заработанное, с собственной воды. Ели и по второй, и по третьей, и Макар черпал, черпал, черпал, и рука у него не уставала нисколько. Дед-воротный, приняв миску, долго смотрел в неё, потом сказал куда-то в пар: «Царствие небесное бабке моей, вот бы поглядела…».

А потом над дальним костром, где сидели бабы, тихо-тихо завелась песня. Протяжная она пошла вполголоса, из тех, что поют над рекой спокон веку. Песню подхватил соседний костёр, за ним следующий. Громче она не стала. Она так и шла над берегом широкая, как сама вода, и Макар, разогнувшись над котлом, вдруг понял, что слышит этот двор поющим первый раз.

Игорь сидел у огня, вытянув негнущуюся ногу, с миской на колене. Макар подсел рядом, и какое-то время оба молчали — слушали песню, реку, стук ложек.

— Завтра чуть свет уйду, — сказал наконец Макар. — К Боровичским. Меня там ждут, да и цепь без Богдана не цепь: ваш посол да уголь — к его коптильням, иначе всё это, — он повёл ложкой вдоль берега, — так рыбой и останется. А надо, чтоб стало товаром.

— Угу. — Игорь глядел в огонь. — А Богдан, стало быть, узнает, с кем ты его повязал. — Он усмехнулся краем рта. — Хотел бы я поглядеть на его рожу. Мы с ним, малой, расстались нехорошо. Хуже некуда расстались.

—