Смола и бумага - Cinder

Считали мы с Ливси пять вечеров.

По штукам это было бы невозможно, и мы пошли группами. Я разбил корпус на двадцать семь отсеков — по шпангоутам, как он и собран, — и в каждый отсек собрал всё, что в нём стоит: часть киля, часть кильсона, шпангоут со всеми футоксами, бимс, кницы, часть стрингеров, пояса обшивки на свою длину, настил, пиллерсы. Вес каждой группы я считал по объёму дерева и по весу кубического фута, который вывел в ноябре на четырёх обрезках, замоченных и высушенных.

Потом каждую группу умножил на расстояние её середины от штевня. Потом сложил. Потом поделил на общий вес.

Центр тяжести корпуса стоял в тридцати одном футе от штевня.

Центр величины — то место, где стоит выталкивающая сила воды, — я снял с плаза ещё в октябре, и он стоял в двадцати девяти с половиной.

Полтора фута плеча: вес сзади, подъём спереди, и корабль садится кормой до тех пор, пока моменты не сойдутся, и садится он на три дюйма.

— Ливси. Сходится.

— Что сходится?

— Три дюйма сходятся, — сказал я. — Полтора фута плеча при тридцати четырёх тоннах дают ровно то, что мы видим в воде.

Ливси подумал.

— Мастер, а это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — сказал я. — Это значит, что я считаю правильно. Плохо то, что я это посчитал на пять дней позже, чем спустил.

Откуда взялись эти полтора фута, я разобрал на пятый вечер и разобрал по своим же записям, и виноват в них оказался январь.

В январе я поднял бизань, чтобы вернуть площадь после укорочения гика. Высокая бизань с топселем — это лишний вес, и вес этот стоит в тридцати девяти футах от штевня. В январе же я снял фор-брамсель — убрал рей, стеньговый такелаж и парус с передней мачты, — и весь этот вес стоял в десяти футах от штевня.

Я переложил около полутонны с носа на корму и записал в книжке только одну строчку: «барк стал устойчивее, управляемее и медленнее».

Про дифферент я не написал ничего: про дифферент в тот момент не думал.

Руль вешал Уилл, и я это пишу отдельной строкой, потому что про это надо помнить.

Руль у меня был готов с июля: перо из трёх дубовых брусьев, сшитых насквозь, рудерпост, румпель и четыре пары петель — штыри на руле, гнёзда на ахтерштевне, — и всё железо Тед сделал ещё в форте по моим размерам, присланным наконец в июле.

Повесить его можно было до спуска, и я тогда решил, что не буду: на клетках корма стояла в трёх футах от камня, и подлезть под неё с восьмипудовым рулём было негде. Я решил вешать на воде и до самого дня считал это решение умным.

На воде выяснилось, что петли надо совмещать на глубине четырёх футов, в мутной от нашей же возни воде, на весу, вдвоём с лодки, а руль при этом висит на тросе и качается.

— Я полезу, — сказал Уилл.

— Там четыре фута и мутно.

— Я на ощупь, — сказал Уилл. — Мастер, я в ноябре за концом нырял восемнадцать раз. Тут в тридцать раз легче.

Он нырял двадцать два раза.

Он нырял с деревянным клином в одной руке и с киянкой в другой, и каждый раз надо было поймать штырь, навести его в гнездо и постучать, и каждый раз руль отводило течением, которое в бухте идёт между лап. Сверху им командовал Сэм, снизу никто не командовал, и к четвёртому разу Уилл стал всплывать и говорить, что надо, и мы делали, что он говорит.

Четыре пары петель, двадцать два нырка и половина дня, и за всю эту половину дня он не сказал ни одного лишнего слова.

Когда он всплыл в последний раз и сказал «сел», ему помогли в лодку, и Кларк молча отдал ему свою кружку, из которой никому не давал пить с прошлого октября.

Я стоял на палубе, держался за румпель и качал его из стороны в сторону, и под кормой при этом ворочалась вода.

Про Уилла я больше ничего говорить не буду. Он в январе сболтнул в городе за восемь монет, в марте пошёл на рыбу и носил её пять месяцев, в сентябре вынес на себе две тонны балласта и в сентябре же двадцать два раза нырнул за рулём, и с того дня его за столом никто ни разу не вспомнил ни тем, ни этим.

Это не прощение, и слова этого тут никто не произносил ни разу. Это просто перестало быть предметом разговора.

Балласт мы грузили четыре дня, и грузили не как попало.

Восемь тонн камня, тёсаного по месту, чтобы ложился между флортимберсами и не ходил. Клали его не ровно по длине: я положил три с половиной тонны в отсеки от десятого до четырнадцатого — это впереди центра, — две с половиной на мидель и полторы тонны от двадцатого до двадцать третьего.

Это сдвинуло центр тяжести на фут с четвертью вперёд и сняло дифферент почти целиком: осталось полдюйма кормой, и полдюйма кормой — это ровно то, что нужно судну, которое должно слушаться руля.

— Мастер, — сказал Кларк на второй день погрузки. — Вы камень в нос кладёте выше.

— Выше.

— Так вы его туда для веса кладёте или для высоты?

— Для веса. Высота мне тут мешает.

— Так положите на мидель, там низко.

— На миделе он не снимет дифферент, — сказал я. — Мне надо, чтоб он тянул вниз впереди центра, а впереди центра корпус уже узкий, и ниже там не положишь.

Кларк посмотрел в трюм и сказал:

— Значит, опять за одно платите другим.

— Опять.

— Мастер, — сказал Кларк, — я за год заметил: у вас всегда так. Вы никогда не находите хорошее. Вы находите, чем заплатить.

А заплатил я за это высотой.

Чтобы положить камень впереди центра, его надо класть туда, где корпус уже