Смола и бумага - Cinder

Восемь дюймов на три с половиной тонны — это поднятый центр тяжести всего судна примерно на полдюйма.

Полдюйма — немного. Но я уже один раз в этом году отдал полдюйма высоты и потом три дня пересчитывал корабль, и с тех пор я эти полдюймы записываю.

Крен я мерил на триста пятьдесят шестом дне, и это был мой лучший расчёт за весь год.

Сэм в январе спросил меня, какая у судна остойчивость, и я тогда не смог ответить ничем, кроме слов. В сентябре я смог ответить числом, и способ был такой, что я его опишу подробно: он до смешного простой.

Берёшь известный груз. Перемещаешь его на известное расстояние поперёк палубы. Судно кренится. Измеряешь крен. И всё.

Груз у меня был — балластные камни, тёсаные, и я их все перевешивал на рычажных весах, которые Тед собрал из полосы и чугунной гири. Расстояние у меня было — палуба шестнадцати футов. Крен я мерил отвесом: подвесил на бизань-штаге шнур длиной в десять футов с грузом, а под ним на палубе положил рейку с отметками через полдюйма.

Тысяча фунтов на двенадцать футов поперёк.

Отвес отошёл на шесть дюймов с небольшим.

Из этого получается высота того места, вокруг которого судно качается, — я его считаю метацентром и объяснить этого слова никому на острове не могу, — и получается она просто: груз, умноженный на расстояние, делится на полный вес и на отношение отхода отвеса к его длине.

Два фута семь дюймов, и я проверил это дважды в тот же час, двумя разными грузами.

Я проверил это, перенеся груз в другую сторону, и получил два фута пять. Разницу списываю на зыбь в бухте и на то, что отвес у меня качался.

А потом я сделал то же самое с «Малышкой».

Сэм на это посмотрел с большим интересом и разрешил без разговоров, и мы перетащили ту же тысячу фунтов по её палубе и подвесили тот же отвес, и у неё вышло три фута четыре дюйма.

— И что это значит? — спросил Сэм.

— Это значит, что он мягче твоей «Малышки», — сказал я. — На девять дюймов. Он будет кренить сильнее от того же ветра, и он будет валиться плавнее и возвращаться медленнее.

Сэм подумал.

— Мастер, это я вам могу перевести в дело, — сказал он. — Это значит, что на нём рифы надо брать раньше, чем на «Малышке». Не когда страшно, а когда ещё не страшно. Я команде так и скажу.

— Ещё две тонны балласта дадут мне три дюйма.

— Дадут, — согласился Сэм. — А две тонны груза отнимут.

— Отнимут.

— Кладите, — сказал Сэм. — Мастер, груз я вам и потом добуду, а людей я с воды не достану.

Я положил две тонны. Это было не моё решение, и я его записал как его.

Пошли мы на триста пятьдесят девятом дне, в десять утра, при юго-восточном в три-четыре.

Такелаж к этому дню стоял на трёх нижних мачтах: ванты, штаги, юферсы с талрепами, бушприт с водорезными штагами. Стеньги и реи лежали на палубе, не поднятые. Из девяти парусов мы могли поставить три: гафельную бизань, стаксель и кливер.

Ровно те три, из-за которых я в январе выбрал барк.

Я на это обратил внимание только в то утро, стоя на палубе и глядя на три сложенных паруса. В январе я считал вес рангоута, считал экипаж по сэмовым нормам и выбрал барк потому, что на нём вся задняя мачта работает с палубы, и всё это была арифметика на листе. А вышло так, что в первый свой день он пошёл именно на той части вооружения, которая не требует ни одного человека на рее, и пошёл с одиннадцатью людьми, из которых матросов шесть.

Если бы я в январе послушал Сэма и сделал бриг, он бы в этот день просто стоял на якоре.

Якорь выбрали в десять. Стаксель подняли на якорной стоянке, кливер подали на бушприт, бизань взяли на гардель — ту самую, про которую Генри в августе мерил, где у Сэма рука, и которая из-за этого стоит на два дюйма ниже, чем стояла бы у меня.

И он пошёл.

Я вот тут должен написать аккуратно: это то самое место, из-за которого я вообще сел это всё записывать.

Он пошёл не так, как идёт лодка. Лодка идёт, когда её толкают. Он — сначала накренился. Он лёг на левый борт, градусов на пять, и в этот момент у меня внутри всё оборвалось: я одиннадцать месяцев считал его остойчивость и за полсекунды успел забыть каждую свою цифру.

А потом он перестал крениться. Он встал на этих пяти градусах и пошёл в них, и не добавил больше ни одного.

Вот это и было главное. Он не продолжил валиться. Он нашёл своё положение и поехал в нём, и в этом положении стоял ровно, и те два фута семь дюймов, которые я записал в книжку три дня назад, оказались вот этим — ощущением под ногами, что он больше не ляжет, и ощущение это пришло ко мне раньше, чем я успел вспомнить, что это и есть мои два фута семь дюймов.

— Идёт! — заорал Ноллан с бака.

— Не ори, — сказал Сэм. — Идёт, конечно. Чего ему не идти.

Он сказал это ровным голосом, и я посмотрел на него и увидел, что он держит румпель двумя руками и что у него при этом совершенно мокрые глаза.

— Сэм.

— Ветер в лицо, — сказал Сэм.

Вода пошла вдоль борта.

Она зашумела — не плеснула, а зашумела ровно, непрерывно, как шумит вода у камня в ручье, — и шум этот шёл по всей длине, и под ногами палуба стала живой: она не тряслась и не качалась, она