Смола и бумага - Cinder

Я одиннадцать месяцев делал эту вещь из чисел.

Я считал её по вечерам, на обёрточной бумаге, углем, в столбик, и проверял дважды, и ошибался, и переделывал. Я ни разу за эти одиннадцать месяцев не пожалел ни об одном вечере, и ни разу в них не поверил по-настоящему. Я верил, что считаю правильно. Я не верил, что из этого получится вещь, по которой можно идти.

Теперь я по ней шёл, и она шла подо мной, и мне в этом месте нечего больше сказать.

Бухта у нас маленькая, и в этом было что-то смешное и очень хорошее. Сто восемьдесят шагов от эллинга до дальнего берега, вход в сорок шагов между двумя каменными лапами, и на этом всё. Мы прошли её из конца в конец девять раз за день, поворачивая у самых камней, и ничего более осмысленного в тот день не сделали, и сделали мы, по-моему, самое осмысленное.

А одно он делал плохо, и плохо он это делал весь день.

Он рвался к ветру.

Сэм стоял на румпеле и держал его двумя руками, и держал с усилием, которого на нём быть не должно: румпель всё время тянуло, и приходилось давить от себя, и за час Сэм дважды менял руку.

— Мастер, он рыскливый.

— Знаю. Это пройдёт.

— Как пройдёт? — сказал Сэм. — Мастер, судно какое есть, такое и есть.

— У нас стоит бизань и два передних паруса, — сказал я. — Бизань — самый задний парус, какой на нём есть, и сейчас она тянет одна за всю заднюю половину. Вся тяга стоит позади центра, и он от этого лезет носом в ветер. Когда мы поднимем стеньги и реи и поставим фок, фор-марсель, грот и грот-марсель, тяга уйдёт вперёд и уравняется, и он встанет.

— А если не встанет?

— Тогда я буду переносить парусность, и это будет долго и дорого, — сказал я. — Но он встанет. Я это считал в январе и считал три дня.

Сэм посмотрел на меня.

— Вы в январе считали, а я в январе боялся слова, — сказал он. — Ладно. Держу.

И он держал его девять проходов из конца в конец бухты, меняя руку дважды в час, и ни разу не сказал больше ни слова об этом.

На последнем проходе он отдал румпель Генри.

Отдал он его молча и без объяснений — просто вышел из-за румпеля на полшага и кивнул, и Генри встал, и взялся, и его тут же повело.

— Он тянет!

— Он тянет, — согласился Сэм. — Дави. Не ломай, а дави и жди.

Генри провёл его от дальнего берега до эллинга, сто восемьдесят шагов, и к концу стал давить ровно, и Сэм за всё это время не сказал больше ни слова и ни разу не дотронулся.

На якорь мы встали в шесть, в сумерках, и становились на него уже спокойно, как становятся люди, делающие привычное дело.

Шутка у меня в тот день была, и она даже прошла.

Я сказал Кларку, что вот теперь, выходит, я кораблестроитель.

— Нет, — сказал Кларк.

— Опять не ремесло?

— Ремесло, — сказал Кларк. — Только корабль ваш ещё не доплыл никуда, Мастер. Вы пока человек, у которого корабль ходит по бухте. Это тоже немало, таких тут двое.

— Кто второй?

— Сэм, — сказал Кларк. — У него «Малышка».

Судовую роль я написал в тот же вечер, при фонаре, и писал её дольше, чем она того стоила.

Писал я её на обороте копии той бумаги, которую привёз Эдриан в июне, — на последнем чистом месте, какое у меня осталось в этом мире. Сверху — название и тоннаж. Потом одиннадцать строк.

Первым Сэм, боцман. Вторым Генри, плотник. Потом Кларк, Ливси, Уилл, Ноллан, Эмброуз и остальные. Последним я вписал себя, и вписал без должности, поскольку должности у меня в этом списке нет: «мастер» — это не то, что пишут в судовую роль, а я в книгах города не существую.

Я посидел над этой строчкой довольно долго и оставил её пустой, и до сих пор считаю, что оставил правильно.

Сали я нашёл на бушприте.

Он просидел там всё с самого спуска, и весь день, пока мы ходили по бухте, он просидел там же, на самом конце, над водой, которая впервые за шесть лет шла под ним.

Я вылез к нему по сетке уже в темноте.

— Сали.

Он не ответил. Он сидел, повернув голову вниз, к воде, которой уже не было видно, и слушал.

— Сали. Ты чего?

— Я вспомнил, как это, — сказал Сали.

— Что как?

— Когда вода идёт, — сказал Сали. — Я забыл, что я это знаю.