Измена. Беременная жена дракона станет невестой его врага - Виктор Громов

Лицо Аврела стало серым от злости.

Яра развернулась и вложила руку в ладонь Нокса.

Его пальцы сомкнулись вокруг её руки не сразу. Сначала он дал ей миг отступить. Только когда она сама чуть сжала его ладонь, ответил — твёрдо, спокойно, без лишней нежности.

И странно: от этого прикосновения Яра не почувствовала себя присвоенной.

Она почувствовала, что всё ещё стоит.

Нокс повёл её к дверям. Стражи не двигались. Мортан бросил на них взгляд, и те напряглись, ожидая приказа. Яра ощутила, как ладонь Нокса стала крепче, но он не ускорился. Просто шёл рядом с ней, заставляя весь зал видеть: её не тащат, не уводят тайно, не выносят из дворца как неудобную тайну.

Она уходит сама.

У самых дверей Мортан всё же произнёс:

— Яра.

Она остановилась.

Не потому, что он приказал. Потому что хотела обернуться по своей воле и увидеть его лицо в тот миг, когда он наконец поймёт: прежняя Яра, ожидавшая у его закрытых дверей, осталась в зале вместе с браслетом.

Мортан стоял у чаши. Сибилла рядом с ним выглядела тенью, которую пламя не желало признавать. Старейшины за его спиной уже переговаривались, пытаясь собрать из осколков вечер, который вышел из-под их власти.

— Это не конец, — сказал Мортан.

Яра смотрела на него спокойно.

— Для нас — конец.

Он вздрогнул едва заметно.

Она добавила тише:

— Для ребёнка — начало. И я не позволю тебе сделать с ним то же, что ты сделал со мной: решить его судьбу без любви и назвать это долгом.

Мортан шагнул вперёд, но Нокс уже повернулся к стражам.

— Открыть двери.

Стражи не двинулись.

Тогда Нокс поднял свободную руку, и матовая полоса на его запястье вспыхнула пепельным светом. Не ярким, не золотым, не родовым огнём Дайров. Иным. Глухим, глубоким, как жар под слоем тёмного пепла. На створках дверей проявились древние линии договора — те самые, о которых он говорил. Знаки Пепельного края и Дайров сплелись на камне, признавая право прохода.

Один из стражей побледнел и отступил.

Двери начали открываться.

Холодный воздух коридора ворвался в зал, и Яра впервые за этот вечер смогла вдохнуть полной грудью.

Нокс не потянул её за собой. Он ждал.

Яра сделала первый шаг сама.

И уже за порогом услышала голос Аврела, сорвавшийся на резкую, почти испуганную ноту:

— Остановите их! Чаша показывает второй знак!

Яра обернулась.

Свободное пламя над родовой чашей взметнулось вновь. Внутри крыла, рядом с искрой наследника, проступила тёмная пепельная линия — тонкая, как чужая подпись на судьбе ещё не рождённого ребёнка.

Нокс резко застыл.

Мортан побледнел от такой ярости, что его лицо стало почти мёртвым.

А Сибилла, глядя на новый знак, прошептала так тихо, что Яра скорее прочла по её губам, чем услышала:

— Он не должен был выбрать Эррела.

— Он не должен был выбрать Эррела.

Сибилла произнесла это почти беззвучно, но слова всё равно дошли до Яры — не через шум зала, не через чужие вскрики, а будто прямо по пепельной линии, вспыхнувшей рядом с искрой наследника. Тонкая тёмная черта в свободном пламени дрожала, жила, тянулась от крыла к краю огненного знака, словно чужая подпись легла поверх судьбы ребёнка раньше, чем Яра успела понять, что у неё вообще есть ребёнок.

Нокс застыл рядом.

Его ладонь, всё ещё державшая её руку, не сжалась сильнее. Он не дёрнул Яру к выходу, не заслонил собой чашу, не попытался сказать первым то, что могло спасти положение. Именно это молчание насторожило её больше любого объяснения. Нокс Эррел был человеком, который замечал всё слишком быстро. В Высоком зале он успел увидеть её печать раньше старейшин, назвать подмену обряда раньше Совета, остановить Мортана раньше, чем тот добрался до неё.

А теперь молчал.

Значит, второй знак был неожиданностью даже для него.

Или слишком старой правдой, которую он надеялся не встретить сегодня.

— Закрыть двери! — приказал Аврел Рон.

Двери, начавшие открываться, дрогнули и остановились. Холодный воздух коридора успел коснуться лица Яры, обещая выход, но тут же оказался отрезан камнем, стражей и чужой волей. Один из стражей попытался шагнуть вперёд, но пепельные линии договора на створках вспыхнули снова, и мужчина отшатнулся так резко, будто сам камень велел ему помнить границы дозволенного.

Мортан не смотрел на двери.

Он смотрел на пепельную черту в чаше.

Яра никогда не видела его таким. Даже в ярости Мортан оставался князем: собранным, прямым, опасным, но безупречно владеющим каждым движением. Сейчас в нём что-то надломилось, и сквозь эту трещину поднялось не просто драконье пламя, а страх, слишком гордый, чтобы признаться в себе. Он медленно перевёл взгляд с чаши на Нокса, потом на их соединённые руки.

Яра почувствовала этот взгляд почти как ожог.

Не потому, что ей было стыдно. Стыд остался в той части вечера, где она ещё пыталась понять, чем заслужила предательство. Теперь стыд должен был принадлежать другим. Но Мортан смотрел на её руку в ладони Нокса так, будто видел не временную защиту, не законное право женщины, которую сам унизил, а кражу.

Своей власти.

Своего наследника.

Своей жены, о которой он вспомнил слишком поздно.

— Убери от неё руку, — сказал Мортан.

Нокс повернул голову медленно.

— Попроси её.

Зал втянул воздух. В короткой паузе между двумя мужчинами было столько угрозы, что боковые чаши вспыхнули сразу по обеим стенам. Золотой огонь Дайров рванулся к Мортану. Пепельный свет на запястье Нокса ответил глухим жаром. Яра стояла между двумя древними силами, которые готовы были назвать её причиной войны, если она позволит им снова забыть: причина была не в ней.

И не в ребёнке.

Причина была в выборе, который у неё пытались отнять.

Она выдернула руку из ладони Нокса.

Сразу.

Резко.

Оба мужчины посмотрели на неё. И Мортан, и Нокс. Только в их взглядах было разное: у Мортана — вспышка надежды, будто она уже передумала; у Нокса — спокойное ожидание, без попытки удержать.

Это помогло Яре не сорваться.

— Я не вещь, которую вы будете отнимать друг у друга, — сказала она.

Голос получился тише, чем хотелось бы, но зал услышал. После пламени, знаков и закрытых дверей все в этом проклятом месте научились слышать её слишком хорошо.

Мортан сделал к ней шаг.

— Яра, второй знак меняет всё.

— Для кого?

Он остановился.

— Для всех.

— Нет. Для всех меняет только то,