Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Готовьте, — кивнула Мира. — И ещё одно, Тэрвин. Все эти пачки писем перепишете набело два экземпляра. Без подписей и печатей, только текст. На всякий случай.
— Как прикажете, госпожа.
Тэрвин собрал бумаги, прежде чем убрать их в тайник.
— Итак… — оглядела всех Мира. — План всем понятен. Роли ясны. Завтра — арена. Сегодня — постель. Всем. — Она кивнула на Зарга, который уже открыл рот, чтобы возразить. — Особенно тебе.
— Но…
— Особенно тебе, — повторила она, и в её голосе прозвучала такая непреклонность, что спорить стало бессмысленно.
Зарг что-то тихо бросил себе под нос, а Энджил едва заметно усмехнулся, и эта лёгкая усмешка на его лице вдруг сделала комнату чуть менее напряжённой.
— Вы не против, если я останусь с Тэрвином и помогу ему в переписи копий этих писем? — спросил Энджил.
— Я не против, — ответила Мира.
— Буду только рад помощи самого Хранителя Слова, — слегка кивнул Тэрвин Энджилу.
Мира поднялась и направилась к двери. Она шла ровно, не позволяя себе ни спешки, ни слабости.
Завтра она сыграет лучшую роль своей жизни.
Роль женщины, которая сдалась.
Но в глубине души она знала: сдаваться она не собиралась.
Зарг и Энджил переглянулись. И каждый из них подумал одно и то же: «Она справится. Или она погибнет. Но она точно не проиграет так, как рассчитывал Варанг».
Мира шла по коридору и остановилась у окна, глядя на двор. За спиной она почувствовала его. Не услышала шагов, а почувствовала кожей, так, как давно уже умела.
Она обернулась.
И на одно мгновение не осталось ни планов, ни писем, ни завтрашней арены. Только он. И она. И воздух между ними, который вдруг стал густым от невысказанных слов.
— Ты понимаешь, что до приезда отца тебе придётся играть роль Мираэллы так, чтобы ни один живой человек не заподозрил подмену? — тихо спросил Зарг. — И это больше, чем бой. Бой длится минуты. Роль — дни. Если меня Варанг заберёт завтра, ты останешься без моей защиты.
— Знаю, — согласилась Мира. — Но я не слабее.
Между ними возникла тишина. Но другая. Не та, плотная, давящая, какая была раньше. Эта была мягче. Теплее. Будто между ними убрали стену, и теперь воздух мог дышать.
Зарг молчал. Но его молчание больше не давило, а оно дышало. И Мира чувствовала, как что-то между ними изменилось не в словах, не в жестах, а глубже, в том месте, где слова не нужны.
— Теперь ты знаешь всё, — наконец произнесла она.
— Теперь я знаю всё, — повторил он.
Зарг закрыл глаза. На секунду, только на секунду. И Мира видела, как его лицо жёсткое, каменное, привычно непроницаемое на это одно мгновение стало другим. Мягким. Уязвимым. Живым. Будто с него сдёрнули все маски, все слои, всю броню и остался человек. Настоящий. Уставший.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И Мира увидела в его взгляде то, чего не видела никогда: не сталь, не камень, не броню. Надежду. Хрупкую, опасную, как огонёк на ветру, который боится задуть, потому что если погаснет, то больше не зажечь.
Зарг смотрел на неё долго. Так долго, что Мира почувствовала, как щёки заливает краска, как сердце забивается где-то под горлом, как дрожат руки, и она сжала пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь.
Потом он протянул руку и коснулся её губ.
От этого прикосновения по коже прошла волна, такая сильная, что Мира закрыла глаза.
— Запомни одну вещь, Мира.
— Какую?
— Я падаю ради тебя, — сказал он, и в этих словах не было пафоса, только голая, обжигающая правда. — Не ради писем. Не ради мести. И ты, когда будешь играть свою роль, запомни: я знаю, что ты играешь. И ты знай, что я знаю.
— Я запомню, — прошептала она.
Они смотрели друг на друга, и их лица были так близко, что Мира чувствовала его дыхание на своих ресницах. Она всеми фибрами души чувствовала это притяжение. И ещё мгновение… ещё чуть-чуть, и он снова поцелует её…
— Я хочу сделать всё правильно, — его глаза были жгучими: они говорили одно, но тело не слушалось. — Не как раб.
Он тихо произнёс это, глядя ей в глаза.
— Не так. Как свободный, Мира. Только так.
И он отступил. Сделал шаг назад, потом ещё один, будто сам себя тянул прочь, как человек, который знает: если останется — не сможет уйти.
И Мира поняла: он хотел быть с ней как свободный мужчина. Как равный. И ради этого он готов был терпеть даже эту боль — боль от того, что приходится отступать.
Она вернулась в покои и улеглась в постель, и как только голова коснулась подушки, она тут же уснула. Сон накрыл её мгновенно, тяжёлый, без сновидений, будто тело наконец-то позволило себе отключиться, зная, что завтра ему придётся быть собранным до последней жилы.
Глава 7. Утро, которое не хочет быть добрым
Мира проснулась не от света, а от тяжести. Он лежал на груди, как камень, и с ним нельзя было ни встать, ни вздохнуть, ни притвориться, что всё в порядке. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
И тут реальность обрушилась на неё всей своей грандиозной, пугающей, совершенно чужой тяжестью. Сегодня ей предстояло стать Мирэллой Эстарой. Не переодеться — стать. Не на вечер, как у Селестины: там был готовый спектакль с аплодисментами и занавесом, там достаточно было выпрямить спину, держать воду в бокале и грызть орешки. Сегодня — публичное падение, публичная пощёчина и публичная ярость. Тысячи глаз будут смотреть, как она сидит в ложе и делает вид, что знает, как дышать в этом мире. А она знала арену только по фильмам: там в нужный момент всегда звучала эпичная музыка, герой эффектно взмахивал мечом и побеждал злодея. Здесь же не было ни музыки, ни гарантии, что злодей вообще проиграет. В её реальности злодей-то как раз должен победить.
Она лежала под одеялом и честно пыталась настроиться, как настраиваются на войну: вспоминала цели, рисовала врагов, повторяла план. Но мозг, зараза, выдавал в ответственную минуту не стратегию, а голую картинку: её рука,