Путь пиона. Двадцать дней цветения - Ната Лакомка

— Которую он же сам и вызвал?! — на этот раз это отец перебил меня. — Шойо! Это был хитроумный и коварный план демонов, как похитить тебя! Это чудовище уже давно искало лазейки, чтобы подобраться к тебе! Я не говорил, не хотел тебя волновать. Твои братья охраняли тебя, им почти удалось покончить с этим демоном, но кто-то помог ему. Кто-то полностью восстановил его энергию. В моей стране — предатель! И когда я узнаю, кто осмелился это сделать, я накажу его по закону!

— Это сделала я, — произнесла я негромко, но чётко и внятно.

Матушка перестала плакать и теперь с ужасом глядела на меня, а сестра, наоборот, жалобно всхлипнула.

Лицо отца побледнело и стало похоже на первый снег, что выпадает в двенадцатом месяце.

— Это был тот самый раненый, которому я помогла, когда собирала травы в горах, — продолжала я. — Я узнала его. И узнала его меч.

Какое-то время отец молчал, но потом с видимым усилием обуздал гнев и произнёс:

— Пусть так. Тебе не было известно, что это преступник. Знай ты, что это — демон, ты не стала бы спасать его.

— Стала бы, — возразила я.

Испуганно ахнув, матушка потянулась к отцу.

— Господин, Шойо столько пережила, она не в себе… — начала она, но отец вскинул руку, жестом заставив её замолчать.

Он смотрел на меня. Ещё пару месяцев назад я бы умерла от ужаса и раскаяния, взгляни он на меня вот так. Но сейчас я не чувствовала страха и не считала себя виноватой.

— Мне жаль, если я огорчу вас, — сказала я так же твёрдо, — но если подобное произойдёт снова, я снова помогу ему. Это закон милосердия, который установлен вами, отец.

— Надо спасать людей, а не врагов! — произнёс он сквозь зубы.

— Друзья, враги, люди, демоны… — пожала я плечами. — разве милосердие распространяется только на тех, кто хорошо отнёсся к нам? Тогда это не милосердие, а благодарность. Настоящее милосердие — это снисхождение и жалость даже к врагам. Скажи, а клан Гуй ты тоже считал своими врагами?

Последние слова сорвались с моих губ словно сами собой.

И как наяву в голове прозвучали слова слепого старика: «Ты ведь знаешь своего отца, ты сможешь почувствовать, если он солжёт».

Смогу ли я почувствовать это на самом деле? И что ответит мой отец?..

Он ничего не ответил. Он ударил меня по щеке. Так же крепко, как до этого держал за руку.

Раздался вскрик, но это вскрикнула не я.

Это закричала матушка и бросилась между нами — между мною и отцом.

— Господин! не гневайтесь на Шойо!.. Она столько пережила!..

Я слышала голос матери, но в то же время не слышала, что она говорила. Нет, я понимала, что она вступилась за меня. Что убеждает отца не сердиться за дерзкие слова. Но в тот момент я словно оглохла, ослепла и перестала чувствовать. Будто превратилась в каменную статую.

Стояла неподвижно, прижав ладонь к горящей от удара щеке.

Значит, старик не солгал… если бы слова про клан Гуй были ложью, то отец не понял бы, о чём речь. Или спросил, при чём тут клан Гуй.

Но он всё понял. И не стал ни о чём меня спрашивать. Сразу ударил.

Впервые меня ударили.

И впервые меня ударил отец.

— Отойди от неё!.. — как издалека до меня долетел гневный голос отца. — смеешь её защищать? После того, что она сказала?

— Шойо — моя дочь! — крикнула мама, по-прежнему стоя между мной и отцом.

Она раскинула руки, заслоняя меня, широкие шёлковые рукава лились тяжёлой шафрановой волной. А по низу шла вышивка чёрным и красным шёлком. Красивая вышивка.

Я поймала себя, что думаю совсем не о том, о чём нужно.

А о чём нужно думать, если узнаёшь страшную правду об отце, которого считала самым лучшим, добрым и правильным во всём свете?

— Простите её, — говорила матушка уже тише, но очень настойчиво. — Если она задела вас словами, то надо объяснить, почему её слова — неподобающие. Но не кричать, господин мой. И не избивать. Шойо — и ваша дочь тоже.

Ясность зрения вернулась ко мне. И хотя я всё ещё держалась за щёку, но каменной статуей уже не была.

Посмотрев поверх плеча матери я увидела лицо отца. Бледное, гневное. Губы плотно сжаты, глаза так и горят. Как у того тигра, который бросился на меня в горах… Никогда не думала, что буду сравнивать своего отца с диким зверем…

Тем временем отец глубоко вздохнул, с видимым усилием обуздал ярость, и произнёс сквозь зубы:

— Пусть идёт к себе. Уведи её.

Он повернулся ко мне спиной, а мама сразу обернулась ко мне, обняла, повела прочь.

Сестра пошла за нами, держась на расстоянии.

— Ты сошла с ума — так разговаривать с отцом! — выговаривала мне матушка по пути до моей комнаты. — Я сейчас же хочу услышать, что произошло, где ты была, а потом ты примешь ванну, поешь, и пойдёшь к отцу просить прощения.

— Просить прощения за то, что узнала, что он сделал с кланом Гуй? — произнесла я. — Мне надо попросить прощения за то, что я узнала правду?

— Какую правду? — ахнула мама. — Какой клан Гуй? Ты о чём, Шойо? Доченька!..

Она становилась и схватила меня за плечи, заглядывая в лицо.

— Что с тобой произошло? — и тут она заплакала.

Слёза размыли тушь, которой были подведены глаза, и некрасивые чёрные капли поползли по небеленым щекам.

— Мама! Краска потекла! — испуганно вскрикнула Ли Хуа и быстро подала платочек.

— Краска… Разве это сейчас важно? — ответила мама, но взяла платочек, промокнула глаза. — Шойо! Отец рассердился, потому что ты говорила с ним неуважительно. Ты будто упрекнула его, что он нарушает свои же собственные законы!

— А он не нарушает? — сказала я, глядя, как сестра суетится вокруг матушки, помогая ей подтереть размазанную краску. — Он сам, мои братья — они все владеют запретным оружием. Я сама видела. И клан Гуй…

— Какое оружие?! — всплеснула руками мама, а Ли Хуа посмотрела на меня с ужасом.

— Матушка, — произнесла сестра дрогнувшим голосом, — вам не кажется, что Шойо повредилась рассудком?

— Надо позвать врача! — воскликнула мама.

— Со мной всё хорошо, — перебила я её. — И я говорю то, что видела своими глазами. Сначала в главном зале, когда был убит Хуэй Фэн, а потом — когда отец и братья