Путь пиона. Двадцать дней цветения - Ната Лакомка
Я отступила ещё на шаг, и он с видимым усилием обуздал гнев.
— Ты ослушалась меня, Шойо, — произнёс отец холодно, и каждое его слово было острым и холодным. — Ты нарушила закон. Ты помогла демону. Значит, помогла нашим врагам. Ты поверила лжи демона. Значит, стала предательницей. И ты осмелилась перечить мне, своему отцу и императору. За все эти преступления ты должна быть наказана.
Он замолчал, ожидая, что я отвечу.
Ответила я не сразу, но когда заговорила, то страшно мне уже не было.
— Простите, но я не считаю, что в чём-то виновата, — сказала я ему. — Но я огорчила отца. Поэтому, как любящая и почтительная дочь, должна сама просить о наказании.
— Хорошо, что ты ещё помнишь о любви и почтительности к родителям. Тогда вот твой наказание. Двадцать дней ты будешь жить на воде и сырой растительной пище, чтобы тело твой очистилось. А чтобы очистились разум и сердце, в течение двадцати дней ты будешь читать вслух трактат о почитании родителей, предков и законов своего клана. При этом будешь держать в руках ветви аралии. Которую называют «когти демона».
— Подчиняюсь вашему решению, отец, — произнесла я тихо.
Двадцать дней строгого воздержания в еде… Двадцать дней держать в руках колючки…
— И ещё, — продолжал отец. — Наказание ты будешь исполнять у дворцовых ворот. Чтобы все видели, что император действует по закону. И не щадит нарушителей, даже если закон нарушила его дочь. Это ведь справедливо? Как ты считаешь?
— Я принимаю ваше наказание, — ответила я ему. — Что же касается справедливости…
— Молчать! — крикнул отец и вышел, громко хлопнув дверью.
Я осталась одна, и у моих ног белели острые фарфоровые осколки. Такие же острые, как шипы аралии.
На следующее утро началось моё наказание. Я не стала дожидаться, пока за мной придут стражники и поведут к воротам. Надела тёмные одежды — простые, без вышивки. Сама вскипятила чай и выпила его, съев несколько ломтиков сушёных плодов личжи.
Потом вышла из дворца, не встретив никого по пути, сорвала в императорском саду несколько молодых колючих веток аралии и вышла к воротам.
— Есть двадцать четыре примера почтительности к родителям, которые следует считать священными, — начала я читать наизусть трактат почтительности к родителям, написанный ещё две тысячи лет назад. — Соблюдая их и действуя сообразно им, почтительные дочери и сыновья получат милость небес и благословление всех на земле…
Колючки аралии впивались в ладони, и пока можно было сжимать их не слишком сильно или вовсе положить на землю — всё равно возле ворот никого не было, но я держала ветви в руках и читала священные строки.
Даже если нас не слышат человеческие уши и не видят человеческие глаза, небеса всегда видят и слышат нас. Разве можно быть дочерью императора и нарушать его приказ? Даже если никто из людей этого не увидит…
Я читала трактат по памяти, медленно проговаривая каждую строчку, что заучила ещё в детстве. Когда я дошла до сыновьей почтительности, выражающейся в заботе о больных родителях, во двор выбежала служанка Сяо Ся. Было видно, что она очень торопилась — подвязала волосы неровно, и левая прядь выбилась из пучка, падая на щёку.
Сяо Ся уставилась на меня во все глаза, а потом круто развернулась и убежала. Я знала, что за этим последует, но продолжала читать.
Прошло совсем немного времени, как пустой двор заполнился людьми.
Казалось, все придворные дамы, слуги и служанки дворца собрались здесь. А впереди бежали моя матушка и Ли Хуа. Матушка даже не успела накрасить глаза и губы, а шпильки держались косо, грозя вывалиться из причёски.
Вмиг стало шумно, суетливо, даже на верхних галереях высыпали любопытные швеи и прачки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, что творится у ворот.
— Шойо! Что это ты выдумала?! — закричала матушка, подбегая ко мне. — Что ты здесь делаешь? Зачем держишь эту гадость?
Она попыталась вырвать у меня из рук ветви аралии, но я держала их крепко, и она лишь уколола ладонь. Вскрикнула от боли и затрясла рукой.
Ли Хуа смотрела на меня во все глаза и молчала. Хотя молчание — это было очень непохоже на мою сестру.
Но я не останавливалась и продолжала читать трактат, уже перейдя к тем стихам, где говорилось о пасынке, которого притесняла злая мачеха, но он всё равно оказывал ей почтение.
— Ты сошла с ума? — воскликнула мама, морщась и прижимая платок к пораненной ладони. — Немедленно прекрати! И отправляйся в свою комнату!
— Шойо выполняет покаяние, — раздался громкий голос отца, и во дворе стало тихо.
Так тихо, что стало слышно, как где-то за воротами, на городской улице, лает собака.
Слуги с поклоном расступились, пропуская отца, и он подошёл ближе, заложив руки за спину и внимательно глядя на меня.
Я продолжала читать трактат, не сбившись ни на полслова.
— Что это значит, дорогой супруг? — спросила мама, дрогнувшим голосом. — Какое покаяние?! Моя дочь пострадала…
— Шойо ещё и моя дочь, — произнёс отец таким тоном, что матушка сразу примолкла и покорно опустила голову. — За то, что моя дочь помогла врагу, — продолжал отец медленно и громко, так, что все вокруг слышали, — за то, что усомнилась в правде, за то, что нарушила закон дочерней почтительности — за всё это она должна понести наказание. Я назначил ей двадцать дней воздержания в пище — чтобы очистилось тело, и двадцать дней чтения священного трактата под открытым небом — чтобы очистилась душа.
— Двадцать дней?! Не есть и стоять под открытым небом? Под солнцем и дождём? — матушка не удержалась и вскинула голову. — Не слишком ли вы строги, дорогой супруг!
Отец посмотрел на неё, но мама на этот раз не склонила голову.
— Сейчас даже нет свежих фруктов и ягод! — воскликнула матушка возмущённо. — Что она будет есть? Траву и сушёные корни? А зачем аралия?! Шойо поранит себе руки!
— Вы не противились, когда я назначил вам такое же наказание, дорогая супруга, — сказал отец сквозь зубы.
Впервые он говорил с матушкой так строго и официально.
И я запнулась на полуслове, когда услышала и поняла, что много лет назад, после нашего с сестрой рождения, матушка точно так же стояла с ветками аралии в руках, читая священные стихи.
— Вы сами знаете, что Шойо виновата, — чеканил слова отец. — И зная это, смеете вступаться за неё?
— Но двадцать дней!.. — простонала мама, молитвенно сложив руки. — Меня вы наказали всего лишь на шесть дней!
— Каково преступление, таково и наказание, — сказал отец. — В вашем проступке, дорогая супруга, была