Путь пиона. Двадцать дней цветения - Ната Лакомка

Отец пошёл прочь, а за ним, помедлив, направились мама и Ли Хуа. Остальные разошлись тоже. Я осталась одна.

День я простояла под палящим солнцем, а под вечер пошёл дождь. Первые капли я приняла, как благословение, и слизывала их языком с губ, потому что страшно хотелось пить. Но дождь не унимался, становился сильнее, и до захода солнца я успела промокнуть насквозь, хотя жажду так и не утолила. Волосы намокли и противно прилипли к лицу, но я ни на мгновение не прекращала чтение и продолжала стоять, сжимая колючие ветки аралии.

Мне казалось, что двор слегка покачивается, но скорее всего, покачивалась я сама.

Постепенно сумерки сменились темнотой, но дождь не прекращался. Сквозь его мутную пелену я смутно видела, как оранжевыми пятнами зажигаются фонари в городе и на стенах дворца. Закрыли ворота, и раздался удар колокола, обозначающий, что наступил час крысы.[1]

Горло у меня свело судорогой, я замолчала и упала на колени, роняя ветки.

Сразу же меня подхватили под локти, и я словно издалека услышала голос матушки. Она приказывала служанкам вести меня в комнату.

Сегодня моё наказание закончилось, но должно начаться с восходом солнца, в час зайца.

— Пустите, пойду сама, — хотела сказать я, но язык не слушался.

Он словно распух у меня во рту.

Едва я оказалась в своей комнате, матушка и служанки засуетились вокруг меня, подавая чашку со свежезаваренным чаем, сухие фрукты и вымоченный и высушенный на солнце рис.

Одновременно меня закутали в тёплое одеяло, и уже заканчивали наполнять ванну горячей водой.

Через час я лежала в постели — утолив голод и жажду, выкупавшись и согревшись, одетая в чистое, а мама сидела рядом, осторожно смазывая душистой мазью мои израненные ладони.

— Бедная наша госпожа… — услышала я жалобный голос Сяо Ся.

Услышала всё так же издалека, уже проваливаясь в сон.

— Бедная? — донёсся до меня сердитый голос Ли Хуа. — Она сама выпросила это наказание!

— Помолчи! — одёрнула её матушка.

Во сне я видела пионовый сад возле лачуги Безумного Демона, и проснулась, поймав себя на том, что смеюсь.

Рядом стояли Сяо Ся и Сяо Ю и тихонько позванивали в колокольчик, чтобы разбудить меня.

— Госпожа, скоро рассвет, — жалобно позвала меня Сяо Ся, заметив, что я открыла глаза.

Не отвечая, я поднялась с постели.

Всё тело болело, как после долгой прогулки в горах. А ведь вчера я стояла неподвижно, а вовсе не бродила по лесу и оврагам…

Сломив новые ветки аралии, я встала на том же месте, что и вчера, и начала заново читать трактат о почтительности к родителям.

После вчерашнего дождя небо было чистым, прозрачным, и на востоке только-только начинало переливаться нежными оттенками перламутра. Я посмотрела вверх и на дворцовой стене увидела отца и маму. Они стояли рядом, и мама держала отца за рукав, о чём-то умоляя.

Впрочем, понятно — о чём.

Чтобы отец отменил моё наказание.

А он словно не слушал её. Он смотрел на меня.

Наши взгляды встретились.

Он не хотел моих страданий. Вот что я увидела в его глазах. Он хотел, чтобы я уступила. Чтобы смирилась. Чтобы признала, что была неправа.

Поэтому и назначил такое жестокое испытание.

Двадцать дней… Выдержу ли я столько? Должна выдержать.

Потому что я не могу признать неправоту там, где считаю себя правой.

Переведя дыханье, я опустила взгляд и начала читать первый стих трактата.

В этот день солнце решило пожалеть меня и пряталось за лёгкие облака, не посылая на землю обжигающих лучей. Зато за дворцовыми воротами начали собираться горожане, чтобы посмотреть на меня.

Моё наказание недолго оставалось тайной, и вскоре перед воротами собралась целая толпа.

Люди, стоявшие сзади, напирали на передних, чтобы лучше видеть, и в полдень отец приказал опустить решётку на воротах, чтобы остановить любопытных.

Но и по ту сторону решётки горожане продолжали толпиться, указывать на меня пальцами, громко обсуждать.

Я постаралась не слушать их, чтобы не сбиться с чтения. Даже закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

Но в какой-то момент голоса за воротами стали особенно громкими, а потом перешли на крик.

— Убийца! — раздалось по ту сторону решётки. — Она убила нашего господина! Самого прекрасного человека в этом мире! Нашего старейшину Хуэй Фэна! Она в сговоре с демоном!

[1] Час крысы — 12 часов ночи.

— Убийца!

Крик подхлестнул меня больнее, чем если бы ударили веткой колючей аралии. Я вздрогнула и посмотрела на людей, приникших к решётке ворот.

— А, испугалась! Испугалась! — тут же раздались и другие голоса. — Знает, что виновата!

Я не была виновата в гибели Хуэй Фэна. Но… так же я и не была совсем уж невиновна. И я не могла объяснить, что произошло. Потому что не могла прервать наказание, и потому что меня вряд ли стали бы слушать.

Жестокие и гневные слова летели с той стороны решётки, а потом полетел камень. Он не долетел до меня, и стражники тут же встали стеной, выставив щиты, но это было знаком остальным. Сейчас же из-за решётки полетели другие камни. А ещё — комья грязи, гнилые овощи и нечистоты.

Стражники бросились отгонять людей, а я по-прежнему стояла, выслушивая оскорбления и проклятия, и читала вслух трактат — строку за строкой.

День прошёл, как в дурном сне, и когда после полночного колокола служанки уводили меня, я уже не настаивала, что пойду своими ногами, потому что не чувствовала ног.

Матушка хлопотала, снова смазывая мне ладони мазью, с трудом сдерживала слёзы и всё шептала, чтобы я попросила у отца прощения. Он простит. Он только и ждёт, чтобы я попросила прощения.

— Мне не за что просить прощения, — проговорила я с трудом, потому что язык казался толстым и неповоротливым. — Я не совершила ничего против закона.

— Тогда зачем согласилась на наказание?! — воскликнула мама, всплеснув руками, и шёлковые рукава колыхнулись волной.

— Я огорчила отца, — ответила я, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Поэтому должна быть наказана.

— Послушайте её! — раздался вдруг голос Ли Хуа. — После того, как ты. Шойо, сама выпросила это наказание, сейчас ещё строишь из себя жертву! из-за тебя весь город взбудоражен! Ночная стража усилена, потому что клан Фэн требует выдать тебя, как убийцу! А наши