Путь пиона. Двадцать дней цветения - Ната Лакомка

— Что означает твоё поведение? — спросил он грозно.

— А что Шойо сделала? — испуганно спросила мама.

— Отнесла еду и воду пленнику, обречённому на смерть от жажды и голода, — ответила я, глядя на отца и не отводя взгляда.

Мама ахнула, всплеснув рукавами.

— Он не пленник, а демон и убийца, — произнес отец сквозь зубы.

— Даже будь он трижды демоном и десять раз убийцей, он сидит в подвале, на цепи, — сказала я. — А значит, он пленник. И что вы скрываете от меня? Что вы должны мне рассказать? Шойо — не ваша дочь?

Впервые я назвала себя вот так, по имени. Потому что было очень страшно произнести «я не ваша дочь». Назвать имя — это было, как отсрочить казнь. Ещё оставалась надежда, что казни не будет.

— Не наша дочь?! — матушка схватилась за сердце.

Отец побагровел, и гнев его был неподдельным. А он гневался. Пожалуй, я никогда не видела его таким.

— Что он наплёл тебе? — произнёс он свистящим шёпотом, будто у него перехватывало горло. — Какую ложь влил тебе в уши?

— Ты — моя дочь, Шойо! — воскликнула мама. — А тот, кто обвинит меня в неправедности, будет проклят за клевету небесами!

У меня чуть отлегло с души, но всего лишь чуть-чуть.

— Тот кристалл… — начала я сбивчиво. — Он подействовал на Яо Мо и на меня. А И Чэнь ничуть не пострадал. И что касается Яо Мо, он ничего мне не говорил. Он сказал, что это ты должен мне что-то рассказать…

— И нагло солгал! — загремел отец. — Нет ничего, что от тебя скрывают! А слова демона — это для того, чтобы посеять недоверие между нами! И у него это прекрасно получается!

— Вы скрыли от меня, что используете оружие, — напомнила я. — Солгали, что я участвовала в вашем плане по поимке демона. И что насчёт кристалла? Вы так и не ответили.

— Послушай! — отец приблизился ко мне вплотную, тряся указательным пальцем перед самым моим носом. — Оружие — вынужденная мера! Хранить в стране мир, знаешь ли, сподручнее путём закона и оружия, чем только путём закона! И ты не смеешь упрекать меня этим!

— Упрекать не смею, но никто не запретит мне думать и сомневаться, — ответила я и подумала, что мои слова звучат очень дерзко.

Видно, мама тоже так подумала, потому что предостерегающие вскинула руки и взмолилась:

— Шойо! Лучше замолчи!

Ещё месяц назад я не посмела бы и представить, что можно говорить подобным образом с отцом, тем более с императором. Но сегодня я была не той Шойо, что когда-то улыбалась уголками губ и чинно благодарила, узнав о собственной скорой свадьбе.

— Кристалл действует на демонов, — продолжала я. — Он подействовал и на меня. Значит ли это, что я тоже демон?

— Неужели я это слышу?! — в ужасе простонала мама.

— Кристалл подействовал и на меня! — почти крикнул мне отец.

Он рывком потянул рукав, показывая мне свою руку. Венки на внутренней стороне словно были прочерчены тушью.

— Господин! — мама ужаснулась ещё сильнее. — Что это?!. Как это?!

Я потеряла дар речи, глядя, как под кожей отца бежит чёрная страшная кровь.

— И Чэнь молод и силён, — продолжал отец жёстко. — Я уже слишком стар, а ты — слабая женщина. Вот поэтому мы с тобой пострадали, а твой брат — нет. А ты поверила демонским наветам. Пошла против своей семьи, против собственного отца, хотя мне пришлось солгать, чтобы защитить тебя. Я солгал ради твоего же блага, и ты безо всякого стыда упрекнула меня этим. Ты поступила как неблагодарная, недостойная дочь. И поэтому должна быть наказана.

Мама сразу прекратила причитать и беспокойно подалась вперёд, пытаясь встать между мною и отцом.

— Прошу вас, не надо… Успокойтесь… — залепетала она.

— Твоё наказание будет продолжено, — отец ткнул в мою сторону указательным пальцем. — Двадцать дней на растительной пище. Двадцать дней чтения трактат о почтительности родителям. Чтобы не вызывать лишних толков, отбывать наказание будешь здесь, в своей комнате. Но сейчас ты не просто будешь держать стебли аралии, ты ещё и будешь на них стоять. Потому что когда ты пошла в подземелье к демону, чтобы его накормить, ты согрешила против меня не только руками, но и ногами.

— Господин! — голос мамы зазвенел. — Что вы такое говорите?! Шойо не успела оправиться от прежнего наказания, а вы снова собираетесь истязать её?

— Не волнуйся, — бросил отец, не глядя на неё, а глядя на меня. — С ней ничего не случится.

— Как я могу не волноваться? — возмутилась мама. — Шойо — всего лишь слабая девушка…

— Она не слабая девушка! — на этот раз отец крикнул так, что я вздрогнула, а матушка отшатнулась.

Помолчав, отец продолжал, уже понизив голос:

— Шойо — моя дочь. Она не может быть слабой. Она выдержит наказание. И тогда придёт просить у меня прощения.

— Она попросит прощения прямо сейчас, — быстро произнесла матушка, тайком делая мне знаки, чтобы я умоляла отца. — Господин мой, драгоценный супруг, вам не за что наказывать её. Она поддалась жалости, а это — верный знак доброты и благородства. Шойо — дочь, совершенная во всех добродетелях, подарок небес…

— Ты так глупа, что не видишь, что происходит? — отец повернулся к матушке, и она замолчала на полуслове. — Ты не видишь, — продолжал он, — что демоны использовали мою дочь, как оружие? Не могли навредить мне, стали коварно действовать через неё. И она — эта совершенная в добродетелях — так легко им поддалась!

Мама опустила голову, и какое-то время мои родители стояли молча и неподвижно. Отец — застыв с вытянутой в мою сторону рукой, мама — судорожно переплетя пальцы.

— Хорошо, пусть так, господин, — с запинкой произнесла она, наконец. — Накажите Шойо как угодно строго, но не лишайте её своей любви.

— Моя любовь к ней больше, чем к кому-либо в этом мире, — жёстко ответил отец и встряхнул руками, расправляя рукава, чтобы они легли красивыми складками и скрыли его искалеченную руку. — Я люблю Шойо даже больше, чем небеса, которые нам её подарили.

Матушка протестующее вскрикнула, но отец добавил с неумолимой твёрдостью:

— И если небеса откажутся от меня за эту любовь — что ж, так тому и быть! Проживу без милости небес! Но всё, что я делаю — это ради Шойо. Ради моей любимой дочери.

Тут он перевёл взгляд на меня.

Я вздрогнула от этого взгляда. И сказала:

— Получается, быть вашей любимой дочерью — это почти проклятие.

Отец замахнулся, чтобы опять ударить меня, но матушка повисла у него на шее, заливаясь слезами, и