Затмение; Год 1666 – Части 2, 3 - Нора Ольвич

* * *

Обнаружив родную душу рядом с собой, мы часто воспринимаем это как должное, забывая благодарить Вселенную за этот подарок, как за божественную милость, данную свыше. И лишь угроза огромной потери, нависшая над всеми, кто втянут в эти высокие и светлые отношения, лишь она даёт возможность осознать, как всё хрупко и недолговечно в этом мире.

Наблюдая за леди Иннес, что в окружении детей сидела под тенью разлапистых листьев пальмы и тихим голосом читала им сюжет из романа, я действительно благодарила Всевышнего за всё, особенно за эту радость видеть её бесконечно долго, чуток здоровой и совершенно невредимой, в эти уже не такие жаркие дни.

Мы оставили эти привычки носить простую одежду. Одевая изысканные нижние платья из белого тонкого батиста с нежным кружевом и венчая их верхними нарядами из плотного расшитого льна, я утверждала, что так надо, что это важно.

Красивая причёска и локон, выпущенный на грудь в стиле Людовика XIV, всё завершало образ благородной дамы, вплоть до с умом подобранных украшений.

— Мамочка, ты такая красивая, я никогда не скажу тебе больше так, как в тот день.

Миледи удивлённо хмурилась, смотря на дочь, не в силах понять о чём речь. Я сразу узнавала этот растерянный её взгляд.

Спеша на помощь, выпорхнула из створок ажурных проёмов нашего необычного здания, в зону, недоступную для чужих людей внутреннего двора имения.

Не слышала уже слова прислуги о госте, что так не вовремя пожаловал в наш дом, погружаясь в сложности путешествий героев романа Сервантеса.

— «……. и, поручив душу своей даме Дульсинее Тобосской, Дон Кихот ринулся на ближайшую к нему мельницу и со всего размаха вонзил копьё в её крыло!»

— Я тоже пойду в рыцари, ваша милость и буду вашим защитником, а ещё я буду ездить верхом как госпожа графиня, — Люк, мечтательно слушая роман, пытался изобразить странствующего рыцаря.

Мы не замечали ничего вокруг, наслаждаясь идиллией, считая, что ни что уже ни может измениться в нашем таком надёжном и уютном доме.

— Как вы дорогая? Что кашель?

— Мокрота отходит, и мне уже легче, но бываю совершенно без сил. Пастилки, что Всевышний надоумил меня приготовить, они помогают просто чудесно.

— Словно тьма нас поглотила тогда, Эйлис говорит, что я повредила руку, падая с лестницы. Как неловко право перед хозяевами соседского имения. Я так и не смогла поблагодарить благородного идальго, что помог нам добраться до дома в сильный ливень.

Вздыхая отводя взор, не подозревая, что основная часть разговора была услышана совершенно ненужным человеком, просила прочитать роман ещё хоть немного дальше.

— Помогите мне в этом, сеньора Дениза, ваш испанский он значительно лучше моего, как я устала, как соскучилась по английской или шотландской речи.

Леди Иннес устало откинулась в кресле, на миг замирая с прикрытыми глазами. Веки, поддёрнутые синевой, окончательно сомкнулись, длинные тёмные ресницы девушки веером легли на нежную кожу щёк.

— Я немного отдохну, — шептали её уста.

Я слышала, как выравнивается её дыхание. Дневной сон сегодня застал виконтессу на прогулке. Опуская спинку её кресла, что позволяло перестроить его таким образом в тахту, просила принести Эйлис из спальни шаль, что вязала кормилица, и маленькую подушечку.

— Эйлис, не вспоминай о том дне более, хорошо? Мамочка ещё болеет и не может всего знать, что было. Эй, это больно делать.

— Она станет прежней?

— Я даже не сомневаюсь в этом, конечно, моя девочка. Вы кушали с мамой тот бульон с фрикадельками из белого мяса с овощами, что готовила мадам Анн-Клер?

— Да, ваша светлость. А месье Паскаль сказал, что это была последняя молодая индюшка, и что нужно ехать на базарный ряд в Валенсию. И что мамочке нужно кушать молоко от козы. Почему вы так скривились? Оно вам не по нраву? Козу тоже можно купить в Валенсии, а что кушает коза, чтобы у неё было молоко? Откуда в животе у козы молоко?

— Леди Эйлис, давайте перейдём на испанский язык, отчего вы сегодня говорите на венецианском?

— Я вспоминала утром карнавал, ваша светлость и нашла сегодня свою маску. Мы вернёмся когда-нибудь в тот большой дворец, в котором жили так долго на острове в Венеции?

Прижав девочку к себе, целуя её в висок и поглаживая нежную худенькую спинку, тихонько задала вопрос, на который уже точно знала ответ.

— Тебе не нравится жить в Испании, Душа моя?

— Нет, донна-графиня не нравится, здесь заболела моя мама, и я не хотела жить без неё. Здесь жарко, и я умею плохо понимать, о чём быстро говорят взрослые. И я хочу домой.

— А где наш дом? Вы помните леди Эйлис?

— Конечно, ваша светлость. Туда нужно долго плыть на галеоне, там высокие горы и синее, синее небо, прохладный воздух с моря и огромный замок среди цветущих полей. Там наш дом.

— Шотландия?

Девочка мечтательно кивала головой, хмуря светлые бровки.

Услышав тихий вздох, подняв голову, увидела княжну. Элена, мягко улыбаясь, сказала, что посидит рядом со спящей миледи и почитает про себя раритет, который и в руки-то страшно брать.

— О чём вы говорили с доном Доминго д’Севилья, он у нас с визитом и только что вернулся от вас, ожидает в гостиные продолжения разговора.

Изумлённо вникая в слова сестры, понимая, что сосед совершенно бесцеремонно слышал то, что не должен был слышать давила в себе зарождающийся гнев.

«— вот откуда он взялся на мою голову, с ним нельзя быть вежливым, грёбаная страна завоевателей, говорила же, „пришлите уведомление заранее“, что он мог слышать из нашего разговора»?

— Графиня, что вы вновь делаете в моём доме, в столь раннее время? Не уведомив заранее о своём визите?

Сонный мужчина с изумлением смотрел на молодую особу, спокойно сидящую за столом и читающую его переписку с Её Величеством вдовствующей королевой Марианной, которая в эти годы, после смерти короля Филиппа управляла их великой страной. И с помощью совета была регентом при своём малолетнем сыне, Карле.

* * *

Он не поверил своему управляющему, что разбудил его с докладом, в восемь часов утра.

— Сеньор, в библиотеке соседствующая с нами графиня делла Гутьеррес работает с вашими документами.

— Графиня? Я вас правильно понял?

Хотелось спать, бессонная ночь, полная боли и мыслей о содеянных поступках, далёких оттого чтобы их можно было назвать высоконравственными,