Предначертанная тыквенному принцу - Ребекка Л. Гарсия

— Понял, босс, — вибрирует низкий, рокочущий голос Агора. Когда он поворачивается, его голова едва не касается потолка высотой чуть больше двух метров, отчего его массивная фигура кажется ещё внушительнее. Человеческая сторона в его внешности заметна сильнее, если не считать покатого лба и лёгкого зеленоватого оттенка кожи. — Отнесу всё это в экипаж сзади.

— Спасибо, Агор, — острый карий взгляд Рэи устремляется на меня. — Элль. Иди.

— Что?

— Ты здесь весь день. Всё уже готово, а мы с Агором сами справимся с подготовкой прилавка, — она вытирает руки о фартук и достаёт мой пирог из духовки. Жар касается её лица и несколько вьющихся прядей выбиваются из собранных назад чёрных волос. — Поднимайся наверх, приведи себя в порядок и поспи.

— А ты? — спрашиваю, откладывая тесто отдохнуть. — Ты здесь дольше меня.

— Да, но мне завтра не нужно убирать весь дом Марго. Отдыхай.

— Но…

— Иди, — теперь её голос звучит твёрдо, не оставляя места для споров. — Пока я не передумала.

Рэя права. Марго будет плевать, сколько я сегодня работала и сколько времени провела у прилавка, продавая нашу выпечку. Она всё равно заставит меня убрать всё поместье. Сезон балов уже не за горами, а Элайза до сих пор ищет жениха, поэтому Марго захочет, чтобы дом в любой момент был готов к приёму гостей.

Снимаю фартук, мо̀ю руки в раковине и прощаюсь с Агором, затем поднимаюсь наверх, в комнату над пекарней. По правде говоря, я просто рада, что больше не живу с мачехой, даже если теперь моя комната едва вмещает узкую кровать, небольшой комод и ванну, в которую я сама с трудом помещаюсь.

Бросаю взгляд в маленькое круглое окно, выходящее на переулок, где мы держим мусорные баки, и вздыхаю, погружаясь в свои мысли. Когда веки начинают слипаться, вид за окном расплывается, и я переключаю внимание на затёкшую мышцу в плече, разминая её.

Стены настолько тонкие, что я слышу, как в пекарне внизу Агор и Рэя спорят из-за того, как он укладывает выпечку в коробки. Мне стоило настоять на своём и остаться помогать, но теперь ноги меня просто не слушаются.

Я сажусь на край кровати и позволяю усталости накрыть меня. Болит всё тело. Я откидываюсь назад, головой падаю на подушку и случайно толкаю спрятанную за ней деревянную шкатулку, так что она стукается о стену. Внутри, завёрнутый в чёрный бархат, лежит талисман. Иногда, когда ночью становится совсем тихо и пекарня закрыта, мне кажется, будто я слышу внутри него тихое тиканье крошечного механического сердца.

В ту ночь, когда убили моего отца, мне следовало отдать его стражникам. В конце концов, это тёмный артефакт. Но вместо этого я сунула его в карман и все эти годы прятала.

Достаю его из шкатулки и кладу на ладонь. Серебро потускнело, но я всё ещё ощущаю слабое покалывание остаточной магии внутри, и часть меня подумывает ею воспользоваться. Людям не просто строжайше запрещено заниматься магией, — за тёмную магию меня могут отправить в тюрьму Эльверзард как минимум на десять лет.

И всё же сама возможность обладать магией, не знающей никаких границ, слишком притягательна, чтобы от неё отказаться. Иногда по ночам я ловлю себя на мысли, что, если научусь управлять магией внутри талисмана, смогу с её помощью переписать документ на пекарню обратно на своё имя. Я всего лишь исправлю несправедливость. В конце концов, пекарня должна была достаться мне, но я была никем, а Марго умела громко заявлять о себе и имела нужные связи. Поэтому ей вручили новый документ на право собственности, подписанный принцем в рамках его показного спектакля для скорбящих вдов стражников, погибших, защищая его. Он навечно передавал пекарню в её собственность в качестве компенсации за её утрату, — так называемые долги моего отца и ради сохранения стабильности небольшого местного предприятия. Они даже устроили по этому поводу церемонию. Когда я потребовала от Марго объяснений, она заявила, что вообще-то оказала мне услугу, взяв на себя бремя управления пекарней и позволив мне остаться здесь работницей.

Я фыркаю. Только подумать. Работница. В пекарне собственной матери.

И всё из-за принца. На той церемонии он с улыбкой отдал моё наследство и дело всей жизни моей матери, лишь бы Марго не подняла шум и Мэйбл не запятнала его драгоценную репутацию обвинениями в халатности и в том, что он намеренно подверг моего отца опасности. В чём он и был виноват.

Не могу поверить, что когда-то была в него влюблена. Мне было девятнадцать, и я смотрела на мир сквозь розовые очки. Тогда я ничего не знала о жизни. Теперь знаю, и в нём нет ничего привлекательного. Одна только мысль о нём наполняет меня такой яростью, что я едва могу дышать.

— Ненавижу принца, — шепчу, пока сумерки окрашивают небо за окном в лавандовый цвет, и так сильно сжимаю талисман, что серебряная проволока впивается в ладонь. Я вспоминаю, что мама говорила о желаниях, — что иногда они могут сбываться. В последний раз я решилась загадать его в ту ночь, когда умер мой отец. С тех пор я воспринимала желания как дурное предзнаменование, но слова всё равно срываются с моих губ: — Хочу, чтобы я могла отнять у него всё, как он отнял всё у меня.

Талисман обжигает жаром. Я шиплю от боли, затем вскрикиваю и пытаюсь отбросить его, но он прилипает к коже, выжигая на ней свой символ. Из него вырываются тени, густыми лентами тьмы растекаясь по комнате и наполняя её чёрным туманом. Через несколько секунд они сливаются воедино и принимают облик худощавого мужчины в изумрудной мантии.

В панике отползаю по кровати назад, пока не ударяюсь спиной о стену, а крик застревает в горле.

Я узнаю̀ эти зелёные глаза в тот же миг, когда они устремляются на меня с другого конца комнаты. Это мужчина, который убил моего отца.

ГЛАВА 2

Я ожидала большего от колдуна, который убил моего отца и чьим именем пугали каждого, кто осмеливался прикоснуться к тёмной магии.

Он стоит, согнувшись пополам и уперев унизанные кольцами пальцы в колени, надрывно кашляет, а затем жадно втягивает воздух. Примерно минуту он тяжело дышит и отплёвывается, после чего выпрямляется во весь рост и потягивается, раскинув руки.

Мелодичным, высоким голосом Сормэн произносит:

— Ну наконец-то. Долго же ты.

— Это ты, — хриплю я. — Ты убил моего отца.

Уголок его тонких губ приподнимается,