В сети с мажором - Маша Демина

Да, учитывая ее восприятие и отношение ко многим вещам, девяносто девять процентов я бы ей не рассказала, но мама ведь старше, умнее, она должна была найти для меня слова, чтобы я хоть немного открылась.

И мне сейчас больше всего на свете хочется быть открытой и понятой, хоть кем-то! Гад понимал. Полина, мне казалось, тоже, только сейчас я в этом сомневаюсь. А самые близкие люди нет! Ни мама, ни папа! Они даже не стараются этого сделать, им плевать, есть только их проекция, как надо и как лучше, и они совершенно не учитывают моих интересов.

Есть еще Полкаша, но подставлять его я не хочу, потому что это человек моего отца и он служит ему, а поделись я с ним хотя бы частичной правдой… нет, я не думаю, что он бы сдал, но если вдруг что-то где-то вытечет, его просто уволят. А он старенький, куда пойдет? У него ничего нет за пределами нашего дома. И, я уверена, он дал бы мне самый дельный совет и выслушал, и не осудил, наверное… но я не могу. Да я даже из комнаты выйти не могу!

Ну, если, конечно, это не требуется моим родителям. В конце концов моя броня падает, и я принимаю неизбежное, иду в душ, собираюсь, но мне совершенно плевать на свою внешность. Не крашусь, не укладываю волосы и надеваю просто джинсы и блузку. С ума сойти. Чистоплотность ему нужна. А дальше что⁈ Белая простыня с балкона Голицыных⁈

В кабинет гинеколога я захожу без каких-либо сомнений. Я знаю, что ничего криминального не делала. Но вот эти кресла, инструменты, пальцы прямо там… фу. И я терплю это все, как пытки. Хотя врач хороший, осматривает очень аккуратно, но мне это не нравится, мне некомфортно!

Выхожу от гинеколога максимально раздраженная, справку не отдаю маме, прохожу мимо нее, хотя она тянет руки. Иду к машине. За мной два папиных охранника. Теперь, мне кажется, они и в туалет со мной заходить будут. Опять же, на них злиться толку? Это все отец. И я со всей злости впечатываю справку о своей «чистоплотности» ему в грудь. Хочется сказать «подавись». И я говорю ему это гневным взглядом из-под бровей, прежде чем сесть в машину и с усилием захлопнуть за собой дверь. Цирк какой-то.

Через тонированное окно вижу, как подбегает к нему раскрасневшаяся мама. Видимо, узнает результат, потому что облегченно обмахивает лицо ладонями. Фыркаю. Радость-то какая…

Злая, отворачиваюсь к другому окну, складывая на груди руки. Слышу только, как отъезжает в сторону дверь и они садятся в кресла напротив. Но не смотрю на них. Противно.

Нервно дергаю коленом, покусывая изнутри нижнюю губу. Хочу уже домой, спрятаться ото всех в своей комнате и позвонить Полине, спросить, что ответил Гад. Интересно, Сафитова воздержалась или все же прочла нашу с ним переписку?

Искушение, разумеется, сильное. Даже я не знаю, удержалась бы, отзеркаливая в голове эту ситуацию. Но успокаиваю себя тем, что если мой отец еще не пытается придушить меня, значит, не читала. Может, и да, конечно, но по крайней мере не выдала. И на этом спасибо.

Краем уха слышу разговор родителей.

— Ты не могла одеть ее приличней⁈ Я же сказал, что после у нас ужин с Голицыными.

О боги…

От этой фамилия я скоро начну покрываться прыщами.

Закатываю глаза и прижимаюсь виском к прохладному стеклу. На улице солнце, небо голубое, птички, зелень, цветочки, а у меня внутри туча хмурая, которая вот-вот начнет меня колоть молниями, но папа справляется быстрее.

— Ты извинишься перед Захаром и его родителями за свое поведение. И сделаешь это очень любезно.

«Не отвечай. Не смотри. Не реагируй», — как мантру повторяю себе.

— И примешь его подарок, который он собирался преподнести тебе в Париже. С улыбкой и благодарностью, потому что спасибо должна сказать, что после всех твоих выкрутасов они еще не передумали!

Нет! Нет! Нет! Я ничего принимать не буду! И извиняться тоже! Потому что мне не жаль! А они не передумали только из-за выгоды, папуль. Так что, если им нужно, они потерпят еще десять моих выходок. А я им это устрою.

Но отца продолжаю игнорировать.

— Николетта, ты меня услышала⁈

Нет!

— Посмотри на меня и ответь! — требует заведенный отец.

Нет! Нет! Нет!

— Это все твое упущение! — начинает он рычать на мать. — Мы должны были вырастить нашего союзника, а не врага! Дерзит! Не слушается! Творит всякую херню! Ты вообще о моей репутации думаешь⁈ — А потом опять в меня копьями мечет. — Предупреждаю последний раз. Выкинешь еще что-нибудь позорное, отправлю в монастырь на остров! Клянусь тебе, Николетта! Устрою тебе такую жизнь, что выть будешь, чтобы за Голицына выйти!

Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй.

А внутри все накаляется, и я начинаю тихонько стучаться головой о стекло, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивой идеи послать отца к черту.

Но я обещаю это сделать в более изящной манере. И, когда машина паркуется у ресторана, а охранник подает мне руку, помогая выбраться, я падаю в обморок…

Прогадала, конечно, мама, нужно было меня на актерское мастерство отдавать. Хотя из-за того, что я почти ничего не ела последние три дня, играть эту роль дается проще.

Потому что я даже уголком губ не дергаю, когда мама начинает верещать.

— Скорую! Вызывай скорую, Сева!

Но Сева решает постучать дочери по щекам. Хрен тебе, хоть кулаком бей, не проколюсь. Трогает пульс на шее.

— Антон, грузи ее в машину, — зло рычит отец.

— Это ты ее довел! — на эмоциях вспенивается мать, но быстро затухает. Да, у отца талант убивать взглядом. И мама очень хорошо знает каждый его оттенок, когда стоит прикусить язык и вспомнить, что ты удобная красивая жена. Не более.

Охранник осторожно укладывает меня на диван. Уходит. Медленно приоткрываю один глаз: отец на телефоне, мать внимательно слушает, что он говорит. Что-то вставляет,