Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Тебе нужнее, дед. Спину береги. Вернусь, много печей класть придётся.

Дед стоит и трогает амулет пальцами. Ничего не говорит. Только кивает, часто, и отворачивается к двери.

* * *

Ярина ждёт у калитки. Стоит, держа узелок обеими руками, перед собой, как держала свой, когда входила в этот дом. Когда я подхожу, она суёт его мне в руки.

— Тут сало, — говорит она, не глядя. — И рубаха, и штаны. Сменные.

Я беру узелок. Он тёплый от её рук. Ярина лезет за пазуху и достаёт ещё что-то, свёрнутое кольцом: оборы, шерстяные, тканые, плотные, тёмно-красные, и по ним идёт узор, ёлочкой, тот же, что у меня на вороте.

— Сама ткала, — говорит она. — Шерстяные. На морозе в них тепло будет, не потеряй.

И больше ничего. Я стою с узелком в одной руке и оборами в другой и не успеваю ничего сказать, потому что она уже отходит к плетню, к бабам, и встаёт там, сложив руки под передником.

Горан подходит последним. Кладёт мне руку на плечо, тяжёлую, и держит.

— Аккуратнее там с городскими, — говорит он.

— Понял.

Он кивает. Один раз. Убирает руку и отходит к Вейну, о чём-то с ним говорить, будто меня уже нет.

* * *

Я залезаю на передок и беру вожжи. Кира с Зориком уже в сене, позади, и Грач с ними. Сидит рядом с Кирой, обнимает её одной рукой за плечи, и она не отодвигается. Вейн машет с коня, первая телега трогается, за ней вторая, и я трогаю нашу.

Колёса скрипят. Деревня стоит вдоль улицы, у плетней, у калиток. Кто-то машет, кто-то нет, просто стоит.

У самой околицы, у первого чёрного камня, нас догоняют. Я слышу шаги, быстрые, лёгкие, по утоптанной земле, оборачиваюсь, а это Ярина. Она бежит рядом с лошадью, на ходу снимает с косы ленту, красную, тянется и повязывает её на дугу, у лошади над головой. Двумя узлами, быстро, не глядя на меня. Отходит на обочину и стоит.

Лента треплется на ветру над головой лошади.

У плетня позади бабы переглядываются. Марта прикрывает рот ладонью. Баба Олёна качает головой и улыбается во весь рот. Кира в сене у меня за спиной смотрит на Ярину, потом на меня, и глаза у неё смеются, хотя сама она молчит.

Я ничего не понимаю. Лента на дугу, наверное, на удачу, в дорогу. Так у нас, на Земле, вешали иконку под зеркало в машине.

— Гляди-ка, — говорит у меня за спиной Грач.

И больше ничего.

Деревня уходит за поворот. Последним скрывается новый высокий дом, с трубой посередине, и над трубой дым, потому что дед с Олёной уже затопили. Потом только камни вдоль дороги, чёрные, глянцевые, и лес за ними.

Я держу вожжи ещё долго, до самого ручья. Лошадь идёт сама, тракт ей знаком, вожжи провисают у меня в руках. Потом я тянусь назад, в сено, нахожу там шкуру, которую взял из дома, старую, облезлую местами, но толстую и крепкую, заворачиваюсь в неё до подбородка.

— Грач, — говорю я. — Возьми вожжи. Я посплю.

Грач перебирается вперёд, на передок, и берёт вожжи, молча. Я ложусь в сено, между корзинами с лаптями, и место там как раз по мне, тепло и довольно мягко, а в длинной шкуре становится тепло.

Просыпаюсь я уже у Тёсова. Телега стоит, лошадь фыркает, и надо мной не небо, а навес, дощатый, свежий, ещё пахнущий смолой. Грач сидит на передке и смотрит на меня через плечо.

— Приехали, — говорит он.

Солнце уже низко, за оврагом, и длинные тени от изб лежат поперёк улицы. Половина крыш в Тёсове теперь из свежих досок, светлых, и на двух ещё сидят мужики и стучат, хотя вот-вот стемнеет. Обоз растянулся по улице до самой лесопилки.

Завид встречает нас у своих ворот. Ходит он всё ещё с палкой, увидев Киру, первым делом кланяется ей, низко, ниже пояса. Кира краснеет и быстро кланяется в ответ.

Купава стоит на крыльце. Кивает Кире, кивает мне.

Вечером, когда латники рассёдлывают коней, а Вейн выбирает со штабеля у лесопилки две доски, как в Печищах выбирал плитки, на показ в гильдию, и долго вертит их, щупает срез и смотрит на свет, Завид зовёт меня к себе во двор.

Он сидит на колоде у сарая, вытянув больную ногу, и смотрит то на свои новые крыши, то на обоз на улице.

— Ты мне вот что скажи, — говорит он, когда я сажусь рядом. — Чего это вы с купцом едете? Ты, Кира, малой её. Да ещё ревизор этот. Деревенские с купцом не ездят. С купцом на тракте разве что расходятся.

— В город едем.

Завид поворачивает голову и смотрит на меня, будто не расслышал.

— В город?

— Ревизор позвал. И купец просил. У купца жена рожать будет, ему Кира нужна. А ревизору я. — Я молчу. — Он думает, раз я тут завод с лесопилкой поднял, может, и там что смогу.

Завид молчит долго. Смотрит на меня, на свою палку, снова на меня. Потом медленно кивает.

— Вон как, — говорит он. — Ревизор позвал. В город. Туда ж никого…

— Тридцать лет никого, знаю.

— Вон как, — повторяет он. Потом выпрямляется на колоде и оборачивается к дому. — Млава! Поди-ка сюда. Квасу гостю поднеси. Того, что с мятой.

Из сеней выходит девчонка, младшая Завидова. Я её видел летом, мельком: тогда она сидела на крыльце с шитьём и ни разу не подняла головы. Сейчас она выносит кружку на деревянном подносе, держит его обеими руками и несёт так осторожно, что ни капли не проливает. Невысокая, тоненькая, светлая коса аккуратно уложена вокруг головы, ни один волос не выбился. Она останавливается передо мной, наклоняет поднос и ждёт, и я впервые вижу её лицо так близко.

Сразу видно, что она сестра Ярины: скулы те же, высокие, и тот же упрямый подбородок. А остальное другое. У Ярины брови вразлёт, будто она слегка удивлена. У Млавы ровные, густые, темнее её волос, и лежат прямо, спокойно. И губы у неё тоньше, а уголки чуть опущены, отчего лицо кажется строже, чем есть. Глаза светлые, светлее, чем у сестры, а ресницы тёмные и густые, и, когда она опускает взгляд на поднос, они ложатся на