Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Только сердце у меня колотится, как будто я сам по этой лестнице бежал. Уши горят. Пятнадцатилетнему телу всё равно, что я там понимаю в тридцать четыре, у него свои дела. А я стою на ступеньке, держусь за перила и не могу перестать улыбаться.

* * *

В последнюю ночь я не сплю.

Лежу наверху, у малой печи, и слушаю, как дом дышит. Зорик сопит рядом с Кирой, за перегородкой, и иногда что-то бормочет во сне. Грач, когда засыпает, всхрапывает раз и затихает. Внизу ворочается на лавке Прохор. Где-то под полом, у скотины, переступает с ноги на ногу корова, и слышно, как она жуёт. Мешки уже сложены у двери, внизу: соль, Кирины травы, тёплое, что Олёна собрала на зиму, хотя Кира сказала, что к снегу вернёмся. Утром на телегу.

Я лежу и считаю, как считал все ночи этой недели: сколько за день ушло из резерва, сколько пришло, сколько камней мы начистили. Сегодня Ждан пускал завод, и вышло девять плиток. Сколько заберёт тот, наверху, пока нас не будет, а нас не будет долго? И хватит ли того, что начистят Ждан с парнями, чтобы резерв не падал? Я не знаю. Каждую ночь я хожу в пещеру посмотреть, и цифра всякий раз немного другая, а от чего это зависит, я так и не понял.

Я встаю. Схожу и посмотрю. Последний раз перед дорогой, только посмотрю и вернусь.

Спускаюсь по лестнице босиком, держась за перила, чтобы не скрипнуть. Внизу темно, только у большой печи, в устье, ещё тлеют угли, и от них по полу лежит рыжее пятно.

Дед не спит. Сидит у печи на своём месте, на лавке, привалившись спиной к тёплому боку, руки на коленях. На шее у него, поверх рубахи, амулет, прозрачный, с чёрной сердцевиной, и в рыжем свете от углей он кажется тёмным, как всё остальное. Глаза у деда открыты, и он смотрит на угли.

Я прохожу мимо, к двери. Берусь за скобу.

И останавливаюсь.

Пришёл, так сел бы, сказал тогда Корш. А ты всё идёшь.

Я отпускаю скобу, возвращаюсь и сажусь рядом с дедом на лавку. Печь у меня за спиной тёплая, шершавая, плитка в ней ещё помнит сегодняшний огонь.

— Не спится? — спрашивает дед, не поворачивая головы, и обнимая меня рукой.

— Не спится.

Он кивает. Сидим. Угли в печи потрескивают и оседают, и пятно на полу становится меньше.

— Батька твой охотник был, — говорит дед вдруг. Говорит ровно, будто продолжает разговор, который мы с ним не начинали. — Справный. Лучше Лома нынешнего, а Лом не последний. Зверя брал, где другие следа не видели. Ты не помнишь его, мал был.

Я молчу. Он никогда раньше не говорил мне про отца Ярека. Ни разу, за полгода. Я знал только то, что слышал от других: что тот пропал в лесу, давно.

— Год тогда выдался голодный, — говорит дед. — Зверь ушёл куда-то, весь, будто его и не было. Мы по деревне на лебеде сидели, кору толкли. Дети пухли. Он и пошёл. Дальше, чем у нас ходят, за дальние камни, в глубину. Говорил: принесу, всем хватит. Не за себя пошёл, за всех. — Дед молчит. — Не вернулся. Искали его. Грач тогда молодой был, ходил, ещё двое. Не нашли. Ни его, ни следа. Лес не отдал.

Угли в печке покрывались пылью.

— Тебе года три было — говорит дед. — А всё, что у него было, он с собой и унёс. Лук, нож, сапоги добрые. Охотнику ж в лес всё своё брать. Так и ушло все с ним.

Я сижу и смотрю на угли, и у меня в горле стоит что-то, чему я не могу найти названия, потому что это не моё горе и не мой отец. Мой отец остался там, на Земле, только в моей памяти. А этого человека я никогда не видел. Только тело, в котором я сижу, когда-то было у него на руках.

— Мать твоя одна с тобой осталась, — говорит дед дальше. — При мне, при старом. Я уж тогда печи бросил класть, руки не те. Годы прошли. Тяжело ей было. Молодая ещё, а одна, и мы с тобой у неё на шее. — Он молчит долго. — Сошлась она с одним. Из обоза, охранник. Он, как обоз у Тёсова стоял, сюда к ней бегал. Обещал увезти. В город, говорил, увезу, под купол, будешь жить, горя не знать. Грамоты он ей так и не выправил. Да, может, и не собирался.

Он поднимает руку и трогает амулет на шее, проводит по нему большим пальцем, как будто проверяет, на месте ли.

— Ну и понесла она от него, — говорит дед. — А рожать стала, зимой, и не родила. То есть родила, девку. Да обе и померли, и она, и девка. Травницы у нас тогда не было, Любава ещё в силу не вошла. Да и купола нет. Не то что в городе.

— Он молчит. — Года четыре тому назад было это.

У Ярека была сестра. Один день, а может, и того не было. Я этого не знал.

— А тот? — спрашиваю я. — Охранник?

— Сгинул, говорили. Где, не знаю. Кто говорит, на солеварне. Не знаю. — Дед опускает руку на колено. — Лес даёт, лес и берёт, Ярка. Это у нас все знают. А город, вишь, и не дал ничего, и взял.

Угли в печи почти погасли. Пятно на полу маленькое, с ладонь, и в нём видно только наши ноги: его в старых лаптях и мои, босые.

Я думаю о том, что Горан сказал Кире: при тебе ни одна не помрёт. И о том, что я сказал, что поеду. Я ничего не говорю деду об этом. Он, может быть, и сам всё понимает. А может быть, и нет.

— Ты не ходи сегодня никуда, — говорит дед. — Посиди со мной, плохая ночь раз все разом во мне вернулось.

— Посижу дед, я с тобой.

Я сижу. Дед больше ничего не рассказывает, а я не спрашиваю. Угли гаснут совсем, и в горнице становится темно, так, что не видно собственных рук. Я слышу, как дед дышит рядом: сначала ровно, потом тише, потом совсем тихо. И как наверху ворочается Зорик, и Кира что-то шепчет