Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

А в перерывах учит Ярину. Чему именно, я не знаю: в сушильню меня не зовут. Иду мимо и слышу через стену Кирин голос, ровный, будто она диктует. Ярина отвечает ей тише. Иногда наступает долгая тишина, а потом Ярина говорит что-то снова, уже увереннее.

* * *

На третий день к нам во двор прибегает соседский мальчишка, младший у Кузьмы, лет восьми. Бежит и держит одну руку другой, у груди, и не плачет, только губы прикусил. На пальце, на среднем, сустав торчит вбок, будто палец кто-то согнул не в ту сторону.

— С ребятами дрались, — говорит он. — Палкой мне по руке…

Кира садится перед ним на корточки и смотрит на палец. Смотрит не на него, а куда-то сквозь, глубже, как смотрит всегда.

— Вышел, — говорит она. — Кость целая. Вышел только.

И оборачивается к Ярине, которая стоит на крыльце с полотенцем в руках.

— Что тут видишь?

Ярина кладёт полотенце на перила, спускается, берёт мальчишку за запястье одной рукой, а палец другой, и, пока он открывает рот, чтобы что-то сказать, дёргает. Коротко, один раз. Мальчишка не успевает пискнуть. Сустав встаёт на место с тихим щелчком.

Мальчишка смотрит на свой палец, потом на Ярину, и только теперь начинает реветь.

— Дык теперь и хорошо будет, — говорит Ярина глядя вслед убегающему и выпрямляется.

Кира молчит, глядя вслед, мальчишке.

* * *

На эту неделю мы меняем пары. Ждан ходит с Лукой, я с Яном, и каждый день к новому дальнему камню, чтобы каждый знал каждый камень и мог встать в пару с кем угодно, когда меня не будет. Ефим ходит с Дарином и Прохором валить лес на будущие избы.

Берт с утра идёт к нижнему карьеру с Жданом. Первые два дня он фыркает, когда Ждан показывает ему, как сесть у глыбы, спиной ко мху, и как держать руки, и стоит над ним, скрестив руки, и говорит что-то через губу. На третий день я прихожу к карьеру и вижу, что Берт сидит у глыбы, как велено, а Ждан стоит над ним, скрестив руки, и ничего не говорит.

Приток в пещере растёт с каждым камнем. Тот, наверху, берёт по-прежнему, и сколько он берёт, я так и не понимаю. Но на пятый день резерв, который после ролей просел на двадцать с лишним, перестаёт падать. Не растёт, но и не падает. Держится.

Ждан пускает завод каждый вечер. Плиток выходит меньше, чем неделю назад, но выходят. На четвёртый день я спускаюсь к нему в карьер после пуска и вхожу в Зону вместе с ним. Берт идёт за нами, как велено, и встаёт у Ждана за плечом.

Двухъярусный блок, машинные стыки, ржавая лестница наверх. Три воздуховода. Первые два чернеют ровными дырами, их мы чистили летом. На третьем Ждан тогда разбивал корку ломом по стыку, каждый день после пуска, пока стенка тёплая, и разбил: устье открыто. Но корка, обожжённая в черепок, сидит и глубже, по стенкам канала, неровными пластами.

— Смотри, — говорю я Ждану. — Вот тут, у края, и вот тут, где он загибается. Сюда глина налипает первой. Видишь, светлее, чем вокруг? Это новая, с этой недели. Налипла и ещё не обожглась.

Ждан наклоняется к самому каналу. Берт тоже наклоняется, у него за плечом.

— Её сейчас надо снимать, — говорю я. — Пока мягкая. Ветошью, водой. Пропустишь неделю, обожжётся, будет как та, черепок, и опять ломом. И завод будет давать меньше, потому что воздуху ходу нет. Каждые три дня сюда смотри. Все три канала. Первые два тоже.

— Каждые три дня, — повторяет Ждан.

— И если светлее, чем вокруг, значит, налипло. Снимай.

Ждан кивает. Берёт у меня ветошь, макает её в ведро и начинает с края, где светлее. Берт стоит и смотрит, как он трёт, а потом, не дожидаясь, пока его позовут, берёт вторую ветошь.

* * *

На пятый день, поздно вечером, когда в доме уже все легли, я нахожу Ярину внизу, у большой печи. Она сидит на лавке одна, при лучине, и держит в руках что-то на шнурке, и, когда я спускаюсь, не прячет.

— Гляди, — говорит она и протягивает. Ключ. Железный, тёмный, от двери сушильни. — Кира отдала.

— Сама?

— Сама. — Ярина садится поудобнее и поворачивается ко мне, и глаза у неё блестят. — Позвала меня в сушильню и говорит: закрой глаза. Я закрыла. А она пучок к лицу. Ну, говорит, что это? Я говорю: зверобой. От живота и от тоски, щепоть на кружку, детям половину. Она молчит. Другой. Мята, говорю. Третий. Я думала, душица, так и сказала. А она молчит. Я понюхала ещё, а это чабрец, душица-то слаще. — Ярина смеётся. — Так всю сушильню и прошла. Два раза ошиблась. А потом она ключ с себя сняла и мне на шею. Твоя теперь, говорит.

Она держит ключ на ладони и смотрит на него.

— Я и не сказала ничего. Кивала только, как дурочка.

— Ярин, ты уж точно не дурочка.

Она кладёт ключ себе на колени и долго молчит, глядя в лучину.

— Уедете вы, — говорит она потом. — А я тут останусь. При сушильне, при доме. Деда кормить, Ждана. Лука с Яном, Олёна, Прохор. Хозяйство тут большое, ты не думай, я справлюсь. — Она поднимает на меня глаза. — Я за домом присмотрю. Только ты один приезжай.

— Один?

— Один. — Она краснеет, сразу, до шеи, но смотрит в глаза. — Не смей там девку себе какую заводить. В городе-то, говорят, они все гладкие, в шелках. Привезёшь, на порог не пущу.

Ярина фыркает, отворачивается к печи и сгребает угли кочергой, хотя угли в этом не нуждаются. Ухо у неё красное.

— Иди уж спать, — говорит она печи. — Тебе завтра вставать рано.

Я поднимаюсь по лестнице и на середине останавливаюсь. Внизу Ярина гремит заслонкой.

В тридцать четыре я прекрасно понимаю, что это было. Девочке семнадцать, она одна в большом доме, мать от неё отказалась, отец в Тёсове. Рядом оказался парень, который чинит заводы и раздаёт роли, и она держится за него, как за перила. Пройдёт год-другой, и она сама на это посмотрит иначе. Я это знаю, я видел такое десяток раз, у других и у