Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

От неё пахнет мятой. Наверное, от кваса.

Я ловлю себя на том, что разглядываю её дольше, чем принято в этом мире, чтобы взять кружку. Беру кружку. Она кланяется, коротко, и отходит, и встаёт у отца за плечом, сложив руки на переднике, с красными щеками, видимо, чувствовала мой взгляд. На рукаве у неё вышивка, мелкая, ровная, стежок к стежку, красной и чёрной ниткой.

— Это она у меня всё сама, — говорит Завид и кивает на рукав. — И шьёт, и ткёт. Весь холст на прошлую зиму её. Рука лёгкая, к тесту, к шитью, ко всему. — Он молчит. — Сундук у неё, гляди, полный стоит, уж второй вовсю наполняется. Да и мы нынче не бедствуем.

Млава краснеет до ушей и смотрит в землю.

Я пью квас и понимаю, что мне говорят. Не сразу, а к середине кружки. Летом Завид предлагал мне любую из дочерей, лишь бы я остался при лесопилке, предлагал прямо, при Горане, и я тогда отшутился.

— Вот сойдут снега, — говорит Завид, глядя не на меня, а на свои новые крыши, — птица прилетит, гнёзда вить начнёт. Ты-то, Ярек, как с города вернёшься, гнездо вить не думаешь?

Я ставлю кружку на колоду. Мне пятнадцать тут. Но мне и тридцать четыре, я понимаю его лучше, чем он сейчас думает.

Аню мне сватали точно так же. Без подносов, без мятного кваса, а так же. Мама дружила с её мамой со школы, и нас звали в гости, то к ним, то к нам, по праздникам, и сажали рядом. Её мама говорила, что Аня и готовит, и шьёт, и с детьми в саду работает, и нервы у неё крепкие. Моя говорила, что мне тридцать скоро, а я всё со своими приборами. Квартира у них была двушка, бабушкина, и про неё тоже говорили, вскользь, как Завид сейчас про сундук. Никто ничего не предлагал. Нам показывали. А через год мы расписались, потому что все этого ждали и потому что не было причины не расписываться. Причины любить тоже не было, но о ней никто и не спрашивал.

— Мне б сперва вернуться, — говорю я. — Спасибо за квас, Млава.

Она поднимает глаза, на миг, и опускает. Завид хмыкает в бороду, будто ответ его устроил, и ничего больше не говорит.

— Ярина как там? — спрашивает он уже другим голосом, когда Млава уходит в дом.

— Хозяйкой живёт. В большом доме, у нас. Горан за ней приглядывает, обидеть не дадут. Кира её травам всю неделю учила. А ещё она в пещеру ходила. Сама, своей волей. Пещера ей тоже умение дала.

— Умение?

— Как у Киры, лечение, да только чуть другое. Раны, кости, вывихи. Мальчишке у нас палец вправила, тот и пискнуть не успел. Кира ей ключ от сушильни отдала, так что теперь в деревне к ней ходить все будут.

Завид молчит долго. Смотрит на свои руки, на палку, потом на крыльцо. Купава стоит там же, в дверях, и я не знаю, слышит она или нет. Мы говорим тихо, но вечер тихий тоже.

— Приеду, — говорит Завид наконец. — По первопутку, как санная дорога встанет. Она же мне и ногу лечила, тогда не понял почему, а теперь понимаю. Приеду.

Купава на крыльце поворачивается и уходит в дом.

* * *

Утром Кира заносит Власу в избу кружку с настоем, и когда я выхожу к оврагу, он уже там. Дошёл сам, опираясь на плечо латника, и стоит на краю, где видно и накат, и глыбу, и тот торец, из которого выходят доски. Вейн с книгой стоит рядом.

С прошлого раза овраг опять завален брёвнами, по самый край. Видно, мужики не ленились, валили и возили всё время, пока нас не было. Я сажусь у глыбы, спиной ко мху, и вхожу. Всё как было: вал, полотно, одна пила целая, вторая, повреждённая, стоит, как стояла с весны. Я её не трогаю. Камень Вейна лежит у меня за пазухой, и в нём есть всё, чтобы попробовать починить. Но не сейчас и не при нём.

Пуск. Гул поднимается снизу, ровный, мужики у наката разом отступают. Ближнее бревно дёргается, сдвигается к глыбе, сначала медленно, потом быстрее, и уходит в мох. С другого торца, внизу, с глухим стуком падает первая доска. За ней вторая. Мальчишки бегут оттаскивать.

Я выхожу посмотреть. Влас стоит на краю оврага, держась за плечо латника, и смотрит, как бревно за бревном уходит в мох, а доски падают, одна за другой, ровные, светлые, гладкие. Лицо у него неподвижное.

— Сколько стояла? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Я мальцом был, она уж стояла, — говорит Завид. — И отец мой мальцом был, она стояла.

Влас кивает. Протягивает руку, не глядя, и Вейн вкладывает в неё книгу. Влас кладёт её на согнутую руку латника, как на стол, открывает и пишет. Долго, мелко, придерживая страницу ладонью, чтобы не трепало ветром.

Лесопилка идёт меньше, чем шла летом. Я знаю это заранее, ещё в Зоне, по строке питания, и потом вижу: брёвен уходит в мох едва ли треть того, что лежит в овраге, а на мониторе уже «снижение напряжения в сети». Резерв, который я потратил на Ярину, на Луку с Яном, на Берта, на Ефима, на Горана, он здесь, в этих брёвнах, что остались лежать. Я останавливаю лесопилку сам.

Завид смотрит на штабель досок, на брёвна, на меня.

— Мало, — говорю я. — В этот раз мало. На тот год больше будет.

— И то хорошо, — говорит Завид. — И то хлеб, будем ждать.

* * *

В Глухую Воду мы приходим в забой.

Ещё с опушки слышно, как ревёт скотина. Стадо на обглоданной опушке поредело, а у деревни, у загонов, дым коптилен и запах свежей крови, такой густой, что лошади прядут ушами. На жердях вдоль плетней висят шкуры, сырые, мездрой наружу, десятками, и под ними трава тёмная от натёкшего.

Ставр встречает нас у загонов, без рубахи, в кожаном фартуке, руки по локоть в крови. Он останавливается и сначала разглядывает обоз: латников, кибитку с пологом, Вейна на передней телеге. Потом вытирает руки о фартук, ничуть не чище, и первым идёт к Вейну.

— Здоров