Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Это как ты, — говорит он медленно.

— Повезло.

Он ничего не отвечает. Расставляет фигуры заново. Руки у него сухие, точные, и ставит он их быстро, будто хочет поскорее начать.

Следующую партию я проигрываю. Стараюсь проигрывать не сразу, а как вчера, с ошибками, которые сделал бы человек, научившийся неделю назад. Влас выигрывает, но мат ставит без удовольствия, и, когда король мой лежит, он не собирает фигуры.

— Нарочно? — спрашивает он.

— Устал.

Влас смотрит на меня через доску долго, не мигая. Огонь подсвечивает ему снизу лицо, и оно кажется старше, чем днём.

— Смекалистый, говоришь, — произносит он наконец.

И ссыпает фигуры в мешочек, все, кроме чужой ладьи. Её он держит ещё немного в пальцах, вертит и только потом убирает к остальным.

С того вечера он больше не зовёт меня к доске. Но, когда я поднимаю голову от огня, он смотрит на меня через костёр и не отводит глаз первым.

На шестой день с утра идёт дождь, мелкий и холодный, первый такой за осень. Он не льёт, а висит в воздухе, и через час на всём, что есть в телеге, лежит мокрая плёнка: на сене, на корзинах, на шкурах. Грач натягивает над нами рогожу на четырёх палках, и под ней становится тесно и темно, как в погребе, и пахнет мокрой шерстью.

Я лежу в сене, в обоих шкурах разом, и смотрю, как с края рогожи капает. Кира сидит у борта, Зорик спит у неё на коленях. Грач правит, сгорбившись, и вода стекает у него с волос за ворот.

Сзади слышен топот. Вейн подъезжает вровень с телегой, какое-то время едет рядом, потом наклоняется, привязывает повод к заднему борту и перебирается к нам, неловко, задевая корзины. Рогожа над ним прогибается, и вода льётся мне на ноги.

— Пустите погреться, — говорит он. — Промок до костей.

Кира двигается. Вейн садится на мешок, откидывает с головы мокрую полу плаща и долго стряхивает воду с рукавов. Волосы у него прилипли ко лбу, виски седые, а лицо осунулось, будто в дороге мало ел.

Какое-то время он молчит и смотрит на Зорика. Зорик спит с открытым ртом, щёки у него розовые, и он сопит, как здоровый ребёнок.

— Я ж его помню, — говорит Вейн. — Весной. На тракте. Ты его на руках несла, а он и голову не держал. Я тогда подумал: не довезёшь.

Кира гладит Зорика по волосам и ничего не отвечает.

— А теперь гляжу: ревизор встал. Я его в Печищи на руках занёс, думал, обратно в мешке повезу. А он нынче сам к оврагу ходит. И у Ставра дети не кашляют, а весной там заходились, я слышал.

Он поворачивается не к ней, а к передку.

— Грач. Ты уж не обессудь, спрошу при тебе. Отпустишь жену к моей, как приедем? Срок у неё скоро. Я раньше просил, а сам не понимал толком, о чём прошу. Теперь понимаю.

Грач долго не отвечает. Лошадь шлёпает по грязи, рогожа шуршит под дождём.

— Как она скажет, — говорит он наконец, не оборачиваясь. — По лечению она у нас главная. Я в этом не советчик.

Вейн переводит взгляд на Киру. Она поправляет на Зорике кожу, Ставрову, новую, которой он укрыт, и только потом поднимает глаза.

— Поможем, — говорит она. — Только без Ярки я не так много и могу.

— Без него? — Вейн смотрит на меня, в сено.

— А ты думал. С камнем он помогает, и где у человека плохо, мы вместе смотрим. Я нутро вижу, а он видит, почему оно так. Ревизора твоего мы вдвоём поднимали.

Вейн молчит. Кира чуть усмехается.

— Ты ж мне сам тогда сказал, на тракте, — говорит она. — Помнишь? Кто камень купит, с тем и пойдёшь. Я и пошла с ним. И не пожалела. — Она кладёт ладонь Грачу на спину, на мокрую рубаху. — И дальше с ним пойдём. С ним да с мужем.

Грач на передке распрямляет спину, совсем немного, и трогает вожжи, хотя лошадь и так идёт.

Вейн смотрит на Киру, на меня, на Грача. Потом кивает, медленно.

— Ну, раз так, — говорит он. — Вместе и приходите.

Он перебирается обратно, через корзины, отвязывает повод и садится в седло. Отъезжает вперёд, к голове обоза. Вода с рогожи снова льётся мне за шиворот, но я её почти не замечаю.

Весной я вёл её из леса, потому что не мог иначе, а она шла за мной, потому что Вейн так сказал и потому что ей некуда было деваться. Теперь она сама говорит, с кем идёт. И меня в этом ряду она ставит рядом с мужем, а мне от этого спокойнее, чем от любой клятвы.

Кира смотрит Вейну вслед.

— Боится он, — говорит она тихо, будто себе.

Грач, не оборачиваясь, кивает.

Вечером Вейн сидит у своей телеги с книгой на коленях. Перо у него в руке, он открывает страницу, где записаны камни, и долго на неё смотрит. Потом закрывает книгу, так ничего и не записав.

Голышево стоит на голом пригорке, и названа она, видно, изза него: ни дерева, ни куста, только серые избы и ветер. Дворов много, но дым идёт хорошо если из половины труб. У колодца две бабы, у плетня старик в рубахе навыпуск. Староста выходит навстречу, видит Вейна и кланяется. Влас из кибитки не выходит. Кира уже вернулась к нам, и рассказала, что тому хуже и ему сегодня лежать лучше.

Вейн слезает с коня и идёт к камням у дороги. Я иду за ним.

Камни здесь серые, как пыль на обочине. Не чёрные и не глянцевые, как у нас, а будто их забыли вымыть. Вейн обходит каждый, трогает пальцем, смотрит на палец. Потом достаёт книгу и считает что-то, шевеля губами.

Я кладу ладонь на ближний камень и вхожу на секунду, когда проверял новые. Приёмный слой затянут, как окно, которое не мыли с весны.

«Модуль защиты от М-волн. Эффективность: 14%. Отдача: к узловому центру. Баланс узлового центра: отток».

Четырнадцать. Такими у нас были камни весной, пока мы со Жданом их не вычистили.

— Плохо чистят, — говорю я.

Вейн поднимает голову от книги.

— Почему так считаешь.

— Верх только. Бока