Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Зерна нет, всё по кольцу раздал. — Вейн стучит пером по телеге, по пустому борту. — Весной к вам завезу раньше, с другого конца поеду.

Староста смотрит на пустые телеги, потом на книгу. Ждёт, пока Вейн запишет, и только тогда кивает и идёт к своему двору. По пути он останавливается у колодца, где сидят трое в новых лаптях, и что-то говорит младшему, а тот вскакивает и бежит впереди него. Вейн провожает их глазами, пока они не скрываются за плетнём, и только потом закрывает книгу.

* * *

Ольшаны принимают нас на ночь. Ревизора староста кладёт у себя, в чистой горнице, а сам с семьёй уходит к сыну через двор. Изба у него лучшая в деревне: печь белая, с трубой, на полу домотканые половики, в красном углу лучина в железном светце. Латники встают по дворам, Грач с Зориком спят в телеге под навесом. Кира остаётся при Власе.

Я захожу к ней поздно, когда в деревне уже темно. Влас спит у печи на лавке, укрытый шубой, а Кира сидит рядом на табурете и держит ладонь у него на груди. Лицо у неё серое, усталое.

Я сажусь у двери и жду, пока она отнимет руку. «Малый восстановительно-регенерационный генератор. Заряд: 4%. Нагрузка: умеренная».

Я заряжаю, пока у виска не встаёт тонкий звон, и только тогда смотрю на строку. Двадцать. Весной, на заимке, я заряжал его так же, своими силами, до звона, и выходило едва ли половина от этого. Я держу камень в ладони ещё немного и смотрю на свои руки, будто по ним можно что-то понять.

Влас жив, потому что рядом Кира. Это давно ясно всем: и ему, и Вейну, и латникам, которые по утрам подают ей руку, когда она слезает с телеги, а раньше не подавали. Днём Влас лежит в кибитке, вечером Кира поит его настоем, горьким, тёмным, из своих мешочков, и он пьёт, не морщась, а потом глубоко спит пока Кира лечит амулетом.

Камни в Ольшанах чистые, вымытые по-весеннему, у подножий ни травинки. Вейн обходит их и пишет, и лицо у него впервые за дорогу спокойное.

— Вот тут порядок, — говорит он. — Тут за камнями смотрят.

Я кладу ладонь на последний, у околицы, и вхожу на секунду. Оптика чистая, заземление держит.

«Модуль защиты от М-волн. Эффективность: 29%. Отдача: к узловому центру. Баланс узлового центра: отток.».

Камень работает как надо, и подстанция у них, выходит, тоже работает. А всё, что они собирают, уходит дальше по линии, в сторону города. Туда же, куда ночами уходил наш резерв.

Я убираю руку. Вейн стоит рядом с книгой и смотрит не на камень, а на меня.

— Я двадцать лет по тракту езжу, — говорит он. — Какой камень должен быть, знаю. Эти добрые. А таких, как у вас в Печищах, чёрных, с гранями, я нигде не видал. Только там, где ты прошёл. — Он закрывает книгу на пальце. — Ты-то откуда столько про камни знаешь?

— Пещера дала, — говорю я. — Умение. Как Кире травы. Я на камень гляжу и вижу, где у него что не так и что делать.

Вейн молчит, смотрит на камень.

— И с этими что делать? Чтоб как у вас стали?

— Так сразу не скажу. Разбираться надо. Неделю бы тут пожить, две, тогда пойму.

— Неделю. — Вейн оглядывается на кибитку, где лежит Влас. — Нет у нас недели. Весной, может. Как обратно поеду.

Он кивает сам себе, раскрывает книгу и пишет.

* * *

Ночи становятся холоднее. Все спим в телеге, накрываясь сеном и шкурами Грач приходит спать последним и встаёт первым, и каждый раз, когда я просыпаюсь, он уже сидит у телеги с краю, разведя огонь, а его шкура лежит поверх Киры с Зориком, и они спят под ней вдвоём, свернувшись, одним комом. Я ни разу не видел, чтобы он её укрывал. Просто каждую ночь шкура там.

Утрами иней. Днём грязь по ступицу, лошади вязнут, латники подталкивают толкают телеги сзади, и Гордей ругается тихо и однообразно, одними и теми же двумя словами. Корзины пустеют понемногу: где-то пара лаптей на босого старика, где-то ещё одна на ребёнка. Последнюю лишнюю пару я отдаю одной девочке, которая бежит за обозом до околицы и не отстаёт. Остальное я больше не трогаю, это на обратный путь.

Кира замечает, что я пересчитываю корзины, и ничего не говорит. Только улыбается краем рта.

* * *

За Грядами ночь выдаётся ясная. Облака уходят на восток, и к вечеру небо над трактом становится высоким, чистым и таким холодным, что пар идёт изо рта даже у огня. В Грядах Вейн взял у мужиков еще сена, и теперь все спят в пустых телегах, зарывшись в него с головой.

Я лежу в сене под дедовой шкурой и не сплю. Через день-два город. Я думаю о нём так, как думал на Земле перед пуском нового цеха: что там стоит, как оно включено, где что может пойти не так. Только этот цех я никогда не видел даже на схеме. Про город я знаю то, что рассказывали Вейн и дед: купол, Стелла, хранители, старики, которые живут больше ста. И то, что помню со школы про наши средневековые города. Стена, за ней теснота, улицы такие узкие, что двум телегам не разъехаться, помои выплёскивают прямо из окна, а по весне мор.

Звёзды здесь крупнее, чем у нас, и их точно больше. Созвездий наших тут нет. Есть похожие, есть совсем чужие, есть одно, похожее немного на ковш, но все равно другое, не наша Большая Медведица. Это небо я изучаю каждый вечер, сидя у костра и наслаждаясь тишиной.

Над лесом, с запада, идёт звезда. Сначала я думаю, что мне кажется. Потом смотрю внимательнее. Она идёт ровно, по прямой, поперёк неба. Не мигает. Не меняет цвета. Метеор так не летит, тот черкнёт и пропадёт. А эта идёт, как по линейке, мимо Ковша, мимо яркой красноватой звезды над дорогой, к восточному краю.

Я знаю, что это. Я видел такое на даче, летом, когда мы с отцом сидели на крыльце после бани, и он показывал пальцем: вон станция пошла. Мы засекали по часам, сколько она идёт от леса до соседской