Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Вейн смотрит на камень, на меня, снова на камень. Захлопывает книгу.
От околицы к нам идёт староста, на ходу развязывая тряпицу. Вейн раскрывает книгу на чистой строке, кладёт её на камень вместо стола и ждёт. Староста вытряхивает кристаллы ему на страницу. Вейн выкладывает их в ряд, по одному, каждый трогает пальцем и только потом пишет.
— Пять, — говорит он.
— Всё, что есть, — говорит староста. — Хоть избу переверни. — Он мнёт в руках пустую тряпицу и не уходит. — Нам бы соли, купец. Хоть бы мешка четыре. Без соли не перезимуем, а камней больше нет.
Вейн смотрит на пять кристаллов в ряд.
— На пять три мешка, — говорит он. — Ещё один в долг дам. На себя запишу.
Староста кланяется и уходит к колодцу, торопливо, будто боится, что Вейн передумает. Вейн долго смотрит ему вслед.
— Весной, говорит, больше набирали, — говорит он. — А отдавать им нечем будет, по камням вижу.
Он отходит к обочине и стоит, глядя на деревню. На пустые дворы, на трубы без дыма.
— Ты молодой, — говорит он, не оборачиваясь. — Думаешь, надо просто заставить. Чтобы чистили как следует, чтобы работали. Влас тоже так думает, только он чиновник, он не часто вот так ездит, а ты посмотри внимательно: тут заставлять некого. Посмотри на деревню сам.
Я смотрю. Сначала вижу то же, что и с дороги: серые избы, колодец, двух баб с вёдрами. Потом начинаю различать. Бабы немолодые, обе. Та, что тянет ведро из сруба, после каждого перехвата останавливается и переводит дух, а вторая стоит рядом и не помогает: держится рукой за поясницу и ждёт своей очереди. Платки у обеих выгорели добела, и из-под одного торчит седая прядь. Крыша ближней избы залатана корой, внахлёст, пласт на пласт, а крыльцо подпёрто бревном, которое и само уже ушло в землю одним концом. У соседней избы окно забито досками изнутри. Плетень вдоль улицы лежит пролётами, и никто его не поднимает.
Староста идёт к колодцу. Когда он кланялся Вейну, я этого не заметил, а сейчас вижу: он горбится, будто несёт на спине мешок, и левую ногу подволакивает, так что за ним в пыли остаётся борозда. У колодца он что-то говорит бабам, и та, что держалась за поясницу, кивает и садится прямо на край сруба.
Я ищу глазами мужиков помоложе и не нахожу ни одного. Только за крайней избой, у плетня, жмётся стайка ребятишек, пятеро или шестеро, мал мала меньше. Все босые, хотя трава ещё седая от инея. Стоят вплотную, плечом к плечу, и смотрят на латников. Когда Гордей поворачивает к ним коня, старшая девчонка хватает младшего за руку, и вся стайка разом пропадает за углом. Через миг из-за угла снова показываются головы, одна над другой.
Кира в телеге уже стоит на коленях над корзиной. Она поднимает пару лаптей, связанных оборами, и держит её на весу, не зовёт и не машет, просто держит. Головы за углом замирают. Потом старшая девчонка выходит первой, медленно, оглядываясь на латников, и за ней, гуськом, остальные. Последние шаги до телеги они уже бегут. Обратно от Киры они идут не спеша, каждый прижимает к груди свою пару.
— Не заставлять, — говорю я. — Помочь. В этом году. Показать, как чистить, камни поправить, если что запустить можно, запустить. Тогда на тот год они сами смогут. И камней больше будет, и соли купят больше.
Вейн усмехается, коротко.
— Помочь. А кто поможет? Я, что ли? Мне норму сдать, а не камни им чистить.
— Глухая Вода весной дала три камня. А нынче семь. И кожи. — Я молчу. — Вы ж сами у Ставра кожу мяли.
Вейн не отвечает. Долго стоит и смотрит на деревню. Потом говорит, тихо, будто не мне:
— Я двадцать лет на кольце торговал. Соль, зерно, железо. Привозил, что нужно, увозил, что давали. Меня в деревнях ждали. А последние годы езжу, как сборщик, и меня боятся. — Он трёт лицо ладонью. — А в Глухой мне Ставр кожу показал, и я, знаешь, вспомнил. Как это, когда торгуешь, а не вытягиваешь.
Он поворачивается ко мне.
— Ты не болтай про это, — говорит он. — Влас услышит, решит, что я казне враг.
— Не болтаю.
Он кивает и идёт к коню.
* * *
В Песках у колодца сидят дети, трое, на бревне, и все трое босые. Утро холодное, на лужах ледок, тонкий, как слюда, и ноги у них красные, будто ошпаренные. Они смотрят на обоз, на коней, на латников, и не встают, даже когда мимо идёт Гордей.
Кира смотрит на них, потом на корзины у меня в ногах. Ничего не говорит. Слезает с телеги, берёт из корзины две пары лаптей, связанные оборами, и идёт к бревну. Кладёт перед детьми, садится на корточки и обувает младшего, сама, онучи наматывает, оборы завязывает. Дети смотрят на неё, как на чудо.
Я считаю. Корзин четыре, в каждой по пять-шесть пар. Нам на обратную дорогу пешком хватит по две пары на каждого, если не будет совсем распутицы. Остальное лишнее.
Я беру из своей корзины ещё пару и несу к бревну, третьему, старшему. Он берёт молча, смотрит на лапти, на меня, на чёрную просмолённую подошву с песком.
— Бабы печищенские плели, — говорю я. — На зиму.
Он кивает, будто знает, где эти Печищи. Потом прижимает лапти к груди, и молча кивает мне.
Пески живут лучше Голышевой. Не богато, но дым из всех труб, и камни у дороги серые, но не мёртвые, и у двоих я вижу следы ветоши, свежие. Вейн, пока мы стоим, раскладывает книгу на борту телеги. Староста здесь выходит сам, не дожидаясь, пока позовут, и высыпает на страницу горсть кристаллов. Вейн выкладывает их в ряд и пересчитывает дважды.
— Десять, — говорит он.
— Соли нам на четыре, —