Решётка и клятва - Cinder
— А народу тут прилично, — заметил я, оглядывая двор.
— Все, кого капитан смог наскрести, — отозвался провожатый. — Кто из команды, кто из местных, кому идти больше некуда. Форт — это ведь не только стены, это ещё и крыша над головой для доброй половины острова, и защита для второй.
Это многое объясняло — и груз, что мы везли, и странное ощущение, что, несмотря на разруху, место казалось обжитым и живым, а не просто военным объектом.
Пока мы шли вглубь города, я не мог отвести взгляд от стены, что шла вдоль всей дороги. Вблизи разрушения выглядели ещё более серьёзными. Местами камень не просто разрушился, а оплавился, стекая потёками, — даже не представляю, что за пожар мог сделать такое с камнем. Профессиональный интерес тут же взял верх над тревогой. Рука сама потянулась потрогать обгоревшую кладку — оценить, понять, что здесь произошло.
— Не советую. — Ливси перехватил мою руку прежде, чем я коснулся камня. — Сажа, Мастер. Потом неделю не отмоете.
Я всё-таки дотронулся и посмотрел на ладонь, чёрную по запястье. Камень был не выщерблен, а оплавлен, потёками, как свечка. Это уж точно не пушечные ядра.
Мы прошли ещё немного, огибая груду обломков, когда впереди, у того, что осталось от главных ворот, показалась фигура — высокая, в потрёпанном, но явно некогда роскошном камзоле, с саблями на обоих боках. Фигура обернулась, и я узнал это лицо сразу — то самое, с площади, с петлёй на шее и безумной улыбкой.
— Ну здравствуй. — Кезайя расплылся в той же самой улыбке, что и тогда, на эшафоте. — Я тебя ждал.
Глава 5
Метка
— Ну здравствуй. Я тебя ждал.
Вблизи он оказался совсем не таким, каким я его запомнил. На площади, с петлёй на шее и с этой своей улыбкой, он был страшный, а здесь, у собственных разбитых ворот, стоял уставший мужик лет сорока с небольшим, который двое суток не спал и не первый день не менял рубаху. Камзол на нём и правда был когда-то роскошным, с золотым шитьём по обшлагам, только теперь его прожгло в трёх местах, и прорехи кто-то стянул суровой ниткой, крупными стежками, наспех и без всякого желания сделать красиво. Глаза остались те же: весёлые и совершенно пустые внутри.
— Неужели вы помните меня с площади?
— Конечно. Хотя это не совсем правда: я помню не тебя лично, а то, что ты носишь с собой.
Он сунул руку за отворот камзола и вытащил что-то на короткой цепочке.
На ладони у него лежала медная бляха размером с крупную монету, потемневшая почти до черноты, с затёртыми до блеска краями — такими они становятся, когда вещь годами таскают в кармане и трогают пальцами, сами того не замечая. Круг, а внутри него — две фигуры: компас и штангенциркуль. Между их ножками шёл мелкий узор, и узор был целый, от первой завитушки до последней.
На моём куске железа его подчистую съела ржавчина.
Я полез в карман и достал болт — обыкновенный ржавый болт, за которым я час гонялся по камням наперегонки с крабом и который на все мои вопросы отвечал одним-единственным словом: «артефакт». Так мы и стояли у разбитых ворот, двое взрослых людей, и смотрели на две железки, у которых между собой было явно больше общего, чем у нас.
— Ага, — сказал Кезайя почти нежно. — Вот ты какой.
— Он был у меня в кармане на площади.
— Был.
— И вы его что, учуяли?
— Почувствовал. — Он убрал бляху за отворот и застегнул камзол до самого горла, хотя стояли мы на солнцепёке и жарко было даже мне. — Объяснить я это толком не смогу, поэтому и пытаться не буду. Скажу так: когда носишь такую штуку достаточно долго, начинаешь чувствовать, когда рядом есть другая. Не всегда и не точно. Но в тот день на эшафоте я был весьма сосредоточен.
Он усмехнулся собственной формулировке, и от этой усмешки мне захотелось отойти на шаг, а лучше на два.
Тут Сали слетел с плеча Генри и сел на обломок воротного столба ровно между нами, как будто его позвали. Кезайя посмотрел на него и смотрел долго — дольше, чем смотрят на попугая.
— Красивый. Говорящий?
— Ругается.
— Врёт, — сказал Сали.
Кезайя усмехнулся, но глаз от птицы не отвёл ещё секунды три, а потом моргнул, и всё прошло.
— А пушечные выстрелы вас, я так понимаю, отвлекли? — спросил я первое, что подвернулось, лишь бы он перестал смотреть на Сали.
— Команда подоспела вовремя. — Кезайя повернулся ко мне. — Но сейчас не об этом. Ты здесь не из-за артефакта. Ты здесь, чтобы отремонтировать форт. Мне передали, мальчик, что ты плотник от бога и чинишь лодки практически по мановению руки.
— Я не мальчик.
— Для меня мальчик, — сказал он без всякого желания обидеть, просто отмечая факт. — Полтора месяца назад тебя в этих водах не было вовсе. Я спрашивал.
Отвечать на это было нечего, так что я просто пошёл за ним смотреть форт.
Я ведь как думал: стена. Пробитая в паре мест стена, которую надо разобрать и сложить обратно, и вся трудность в том, чтобы сообразить, в каком порядке класть камни.
Стены не было.
Была линия, вдоль которой она когда-то стояла, а на этой линии лежало то, во что она превратилась: куски кладки размером с телегу, спёкшаяся каменная крошка, оплавленные до потёков глыбы, из которых, как рёбра, торчали скобы. Вместо ворот — два обрубка башен и цепь с плохим сплеснем. Внутри было хуже: двор завалило так, что из конца в конец шли по узкой тропе, протоптанной прямо поверх обломков, казарма стояла без крыши, и в пустых оконных проёмах сушилось чьё-то бельё, отчего всё это выглядело до ужаса по-домашнему.
— Колодец, — сказал Кезайя, ткнув чубуком куда-то себе под ноги, и пошёл дальше, не останавливаясь.
Я оглянулся. Под ногами у меня