Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Не надо при всех, — сказал я. — При всех я мужик, который сам себе разодрал зашитое плечо. Помоги их наверх загнать.

Валера погнал корову с маленьким к тропе, а я пошёл следом, прижимая левую руку к груди. Перевязь болталась на шее пустой петлёй: засунуть руку обратно у меня не получилось.

Обеих гиен мы оставили у ручья. Тащить их было некому, так что подберём завтра.

Тропа к бугру шла в гору, и подъём я запомнил плохо. Помню, что рыжая корова всё время оглядывалась на маленького, а Валера шёл сзади и молчал, что на него было не похоже.

У стены Кольца стоял новый загон из светлых жердей, и стадо уже толпилось внутри. Стас с Гошей придерживали жерди у входа, а рядом с ними Карина смотрела на тропу.

Увидев нас, она закрыла рот ладонью.

Я загнал рыжую корову в проход, и маленький юркнул за ней. Задвинув жердь, Карина привязала её и только тогда обернулась ко мне.

— Он живой? — спросила она.

— Живой, — успокоил я её. — Целый. Можешь пересчитать ему ноги.

Стасу хотелось показать загон, и он повёл меня по кругу, хотя мне больше хотелось сесть.

Они с Гошей с утра рубили жерди, прямо за стеной Кольца и тут же ставили. Стойки вбивали обухом, а поперечины привязывали к каждой стойке Кириной вязкой крест-накрест, дважды. Одну стену загону делать не пришлось: её заменяли стволы самого Кольца.

— Стволы тут вплотную, — сказал Стас. — Зачем городить, если и так стоит? Бурёнка между ними не пролезет, а маленькие…

Он посмотрел на рыжую корову, у которой под боком стоял маленький.

— Маленькие тоже не пролезут, — договорил он. — Гоша пролезть пытался.

— Не пролез, — подтвердил Гоша. Он сидел на земле у входа и разминал ладони в мозолях и смоле. — А наконечники я Валере ещё утром посадил, все, какие были. Он, правда, пока не сказал, как они.

— Двоих взяли, — отозвался Валера. — Нормальные наконечники, держат.

Гоша покраснел и стал разминать ладони ещё усерднее.

Плечо болело всё сильнее, и рубашка на нём стала тяжёлой. Стас посмотрел на неё и ничего не спросил.

— Гоша, сбегай вниз за Инной, — велел он.

Когда солнце уже висело над самым морем, Инна поднялась к загону. Она быстро и сердито шла по тропе с узелком в руке, и Гоша еле поспевал за ней.

Подойдя, она молча расстегнула на мне рубашку и отвела её с плеча.

— Я тебе что говорила? — спросила она.

— Что зашивать буду сам, одной рукой.

— Вот и зашивай.

Она развязала узелок. Там лежали Борисова игла с мотком Кириной нитки и чистая тряпка.

— Садись спиной к свету, руку на колено, — велела она. — И не дёргайся, я сегодня одному уже жгут снимала, мне хватит.

Я сел на землю у загона. Инна промыла плечо водой из бутылки, которую принесла с собой, и, посмотрев, выругалась одними губами.

— Нитка лопнула, а края целые, — сказала она. — Повезло тебе, Андрей. Ещё бы немного, и шить было бы нечего, только ждать месяц, пока само затянется.

— Месяца у меня нет.

— У тебя ничего нет, — Инна вдела нитку. — Ни месяца, ни мозгов. Я шью второй и последний раз. Третьего не будет: нитки кончатся. И если загноится, мне лечить нечем, ты это знаешь не хуже меня. Это всё, что я могу. Дальше сам.

Она шила быстро. Я смотрел на бурёнок за жердями и не смотрел на иглу.

Бурёнки уже успокоились: старшая улеглась у стены Кольца, а остальные вокруг нее жевали. Молодняк разлёгся кто где, и только рыжая корова всё вылизывала маленькому шею, а тот жмурился. Карина сидела по другую сторону жердей и держала руку в загоне ладонью вверх, хотя травы в ней уже не было.

Игла входила в плечо, нитка тянула кожу, и думать о бурёнках становилось трудно. Думалось о другом.

Глеб вчера спрашивал у Гоши, сколько у нас ножей и у кого они, будто между делом, пока Гоша сажал наконечники. Военных ножей у нас два, и оба он видел.

Он назвал каюту на палубе, где пассажиров не селили, а когда его на этом поймали, сразу громко при всех засмеялся, как будто ждал этого.

Про людей на юге он ответил, не дослушав вопроса: мол, вдвоём были. И щёки у него были не впалые, хотя там они с Серёгой, по его словам, с самого крушения жили одни.

А сегодня под утро он не спал и, сидя за спиной у Олега, смотрел, как мы с Инной снимаем жгут. Мне показалось, что он смотрел на мои руки.

Или на Серёгу? Я не мог сказать наверняка. Глеб нёс его на спине и имел право не спать, когда с ним что-то делают.

И ещё первый пленный. Он сидел у своей стойки за навесом и второй день смотрел туда, где был Глеб. Раньше, пока Глеба не было, я замечал, что пленный всё время смотрит на второго военного, будто проверяет, на месте ли он. Теперь он смотрел на Глеба.

Может, это совпадение: пленному скучно, вот он и смотрит на нового человека. А может, они знакомы, но тогда откуда и почему Глеб ни разу к нему не подошёл?

Я перебрал это по второму разу и ни к чему не пришёл. Если собрать всё вместе, выходило, что я обвиняю Глеба, а ведь он принёс к нам раненого.

— Всё, — сказала Инна и откусила нитку. — Перевязь где?

Я показал на пустую петлю у себя на шее. Инна вздохнула и засунула мне руку обратно. Затянув узел, она проверила его пальцем, как утром.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Ты мне лучше вот что скажи. Женя сегодня весь день ходит как варёный. Сам с собой разговаривает шёпотом, дрова мимо костра носит. Ты не знаешь, что с ним?

— Знаю, — ответил я. — Он тебе сам скажет, при мне.

Инна внимательно посмотрела на меня. Спорить она не стала, но и верить на слово, похоже, тоже не собиралась.

— Темнеет, — сказал я. — Гоша, проводи Инну с Кариной вниз, и ты, Стас, тоже иди. Мы с Валерой останемся тут.

— Я ещё посижу, — попросила Карина. — Они тут первую ночь, рыжая до сих пор малого вылизывает. Пусть хоть кто-то рядом будет, кого они знают.

— Внизу посидишь. Бурёнки никуда не денутся, загон Стас проверял.

Карина нехотя встала и, вынув руку из загона, пошла за Инной. Стас ушёл последним, оглядываясь на жерди.

Валера сел у входа в Кольцо