Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Знакомый казённый унтер подошёл ко мне, стягивая задубевшую рукавицу:

— Ну и наморозились мы с тобой, мастер. Я уж думал, здесь и останемся.

— Теперь можно погреться, — ответил я. — Только ружьё сначала сдадим.

Унтер усмехнулся и отправился помогать убирать патроны. Лаврентьев велел перенести оба образца в сарай, где комиссия должна была провести окончательный осмотр. Писарь собрал журнал, пересчитал оставшиеся патроны и забрал последнюю стреляную гильзу со стола. Я установил затвор обратно, надел на ружьё чехол и передал его солдату. На сегодня стрельба закончилась.

В сарае комиссии уже растопили печь, и после целого дня на морозе здесь казалось почти жарко. Солдаты внесли оба ружья и уложили на столы, возле которых приготовили принадлежности для окончательного осмотра. Писарь устроился у окна, разложил журналы и принялся сверять последние записи с расходом патронов.

Я снял тулуп и подошёл к своему ружью. Затвор ещё оставался холодным, поэтому трогать его голыми руками не стал. Впрочем, все необходимые проверки мы уже провели на рубеже. Теперь оружие должны были осмотреть представители комиссии и записать окончательное состояние.

Лаврентьев проверил извлекатель, затем поверхности запирания и патронник. После этого передал затвор председателю. Полковник осмотрел деталь, несколько раз открыл механизм и положил ружьё обратно.

— Повреждений не обнаружено, — сообщил Лаврентьев писарю. — Извлекатель прежний, установленный до начала испытаний. Замены за время стрельбы не производились.

У соседнего стола капитан при Карле закончил осмотр своей системы. Иглу он вынул отдельно, показал её председателю и вернул на место. Затвор работал, хотя на металлических поверхностях уже появились заметные следы износа.

Когда с осмотром закончили, полковник велел всем подойти к столу писаря:

— Теперь итоговые результаты. Читайте по графам, я буду сверять.

Писарь раскрыл журнал на последнем развороте.

— Система мастера Курбатова. Произведено пятьсот выстрелов. Остановок механизма не отмечено. Осечка боеприпаса одна, по причине негодного капсюля. Прорывов газов нет. Отказов системы нет.

Полковник сверился с записями предыдущих дней:

— Верно. Дальше.

— Система Карле. Пятьсот выстрелов. Остановок механизма пять, преимущественно из-за загрязнения и задержавшихся остатков патронов. Смен иглы четыре. Осечек боеприпаса шесть, вследствие подмоченных патронов. Прорывов газов два. Отказов системы нет.

— Время каждой остановки указано?

— Указано, ваше высокоблагородие. По отдельным строкам, с причинами и произведёнными действиями.

Председатель придвинул журнал и принялся просматривать записи. Я стоял напротив и видел обе колонки. По числу выстрелов системы оказались равны. По попаданиям существенной разницы комиссия тоже не обнаружила. Зато остальные графы выглядели совсем иначе.

Полковник дочитал последнюю страницу, поставил отметку и передал журнал капитану при Карле. Тот внимательно изучил таблицу, задержавшись на строках со сменами иглы и остановками механизма.

— Отказов нет, — произнёс он, указывая на последнюю графу своей системы.

— Неустранимых отказов, — уточнил председатель. — Стрельбу вы завершили. Но остановки, замены игл и прорывы газов тоже учли в заключении.

Капитан с неохотой взял перо, поставил подпись и вернул журнал. Больше ничего добавлять он не стал. Следом расписался Лаврентьев, подтвердивший записи испытаний. Затем журнал передали мне. Я проверил итоговые числа, убедился, что единственная осечка капсюля не попала в остановки механизма, и поставил свою подпись. Голутвин к этому времени уже снял шубу и стоял рядом с писарем. Когда очередь дошла до подавателей, ему указали место для подписи:

— Здесь, Афанасий Петрович. Строкой ниже наименования системы.

Купец взял перо, тщательно обмакнул его в чернила и расписался с таким размахом, что последние буквы едва уместились в отведённом месте.

Когда подписи были поставлены, председатель отпустил присутствующих. Писарь занялся бумагами, Лаврентьев и капитан при Карле вернулись к оружию. Голутвин уже направился к выходу, когда полковник остановил меня:

— Курбатов, задержитесь. Хочу с вами поговорить.

Я подошёл к нему. Председатель отошёл к свободному столу и достал из папки знакомую книжку «Оружейного сборника». Открыл на отмеченной странице.

— Ваше письмо я читал, — заговорил полковник, понизив голос. — «Один удачный выстрел может оказаться случайностью. Сотый должен стать правилом». Так вы написали?

Я узнал фразу, которую Лиза вставила в письмо.

— Так, ваше высокоблагородие, — подтвердил я.

Полковник посмотрел на меня поверх раскрытой книжки.

— Сегодня ваше ружьё сделало пятисотый. Полагаю, он говорит убедительнее сотого.

— Благодарю, ваше высокоблагородие, — отозвался я. — Особенно после песка, воды и двух ночей на морозе. Ради этого и работали: чтобы ружьё служило солдату так же исправно, как сегодня на рубеже.

Полковник задержал на мне взгляд, затем закрыл книжку и положил её рядом с испытательным журналом.

— Вашу предварительную проверку я тоже без внимания не оставлю, Курбатов, — продолжил он. — Вы настояли на ней и нашли повреждение до стрельбы. Впредь будем проверять так и другие образцы.

— Хорошая мысль, — не одобрить это я не мог.

Он подозвал Лаврентьева:

— Приготовьте чистый лист, капитан. Внесём дополнение в порядок испытаний.

Лаврентьев подошёл к столу и взял перо.

— Детали, работающие на рывок и ударную нагрузку, до начала официального счёта подвергать предварительной проверке с перегрузом, — продиктовал председатель. — При испытаниях на морозе проверку проводить на охлаждённой детали. Условия и результат оформлять отдельным актом.

Лаврентьев записал распоряжение. Полковник проверил формулировку, после чего велел приложить лист к действующим правилам. Утренний акт моей предварительной проверки уже находился в деле образца, а теперь сам порядок комиссии дополнили ещё одним обязательным действием.

Я воспользовался перерывом, чтобы собрать свои принадлежности. Испытательный извлекатель, оставшийся после предварительной пробы, хранился отдельно. Основной продолжал стоять в затворе. Оба теперь имели собственные записи, и при необходимости можно было восстановить весь порядок их изготовления и проверки.

В этот момент возле входа послышались шаги. Дверь открылась, пропуская человека в дорожной шинели. На груди у него висела сумка с казёнными пакетами.

— Фельдъегерь из Военного министерства, — объявил дежурный. — Срочное предписание председателю комиссии.

Полковник принял запечатанный пакет, проверил сургуч и вскрыл его ножом для бумаг. Внутри находился один сложенный лист. Председатель быстро прочитал его, затем перевернул и посмотрел на оборот.

— Курбатов, подойдите.

Я оставил принадлежности на столе и приблизился.

Полковник развернул бумагу.

— «Второго января, в девять часов утра, мастера Курбатова представить военному министру. С ружьём и журналом испытаний».

Я всерьёз задумался. Пятьсот выстрелов без единой остановки механизма — теперь с таким результатом можно было идти и к министру. Только там наверняка спросят уже о другом: сколько таких ружей мы способны изготовить и во что они обойдутся казне.

Полковник посмотрел на Аверкиева:

— Вы обеспечите сопровождение. Все необходимые бумаги подготовить заранее.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — ответил штабс-ротмистр.

Председатель положил предписание поверх журнала. С моего места был виден весь лист, включая нижнюю часть, где располагались подписи. Под первой, министерской, имелась ещё одна строка: