Решётка и клятва - Cinder

К вечеру третьего дня у меня было двести пять имён. Двести шесть, если считать Неда.

Двести пять — это, если разобраться, была первая честная цифра, которая у меня в этом форте появилась. Всё остальное я знал приблизительно: сколько досок, сколько камня, сколько дней. А вот людей я теперь знал поимённо, и от этого было одновременно спокойнее и тяжелее, потому что приблизительное количество людей ничего не весит, а двести пять имён весят прилично, и носить их приходится с собой.

Сали, к слову, за эти дни наконец разговорился.

Он вообще с того дня, как мы полезли в шахту, ходил сам не свой, а тут вдруг отпустило — сел мне на плечо, когда я обходил двор со своими листами, и принялся комментировать. Комментировал он всех подряд и совершенно безжалостно.

— Этот врёт, — сообщил он про рыжего Теда, который как раз в третий раз рассказывал, как выковал крюк.

— Сали.

— Хороший, но врёт, — уточнил попугай. — Так и пиши.

Я не стал так писать. Но, если честно, подумал.

Про Марту он сказал «эту не трогай», про Хью — «злой, полезный», а возле Кларка помолчал и выдал:

— Этот чинит не то.

— В смысле?

— Не знаю, — сказал Сали и переступил лапами. — Сказалось.

У него это бывает. Раз в неделю он выдаёт фразу, которую сам не понимает, а потом три дня требует крекер, и разбираться с этим можно бесконечно и без всякого толку. Я записал и эту фразу тоже, прямо на полях, потому что бумага у меня кончалась, а место на полях ещё было.

Кезайя сошёл на берег на четвёртый день.

Он пришёл к воде первым делом — не к воротам, не к стене, а к воде, и, как я потом сообразил, это и было проверкой. Присел у корыта, зачерпнул, выпил, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал:

— Хорошая.

— Из старого водовода, — сказал я. — Он под фортом. Мы его не строили, мы его нашли.

— Знаю, что не вы строили, — сказал Кезайя.

И вот на этом месте у меня внутри всё остановилось.

Он сказал это спокойно, как говорят про погоду, и пошёл дальше смотреть шахту, а я стоял и пересчитывал заново весь последний месяц. Он знал — не про водовод, может быть, но про то, что под фортом что-то есть, он знал, и знал до того, как посадил меня сюда.

Я нагнал его у крышки.

— Капитан.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала покажи всё.

Я показал всё. Крепь, паз, дубовый щит, выпуск, корыто, Гэса с рожком. Кезайя лазил вниз сам, в одной рубахе, и лазил ловко, и внизу молчал, а у закладки остановился и простоял долго — я светил ему фонарём в спину и видел, как он её разглядывает.

— Ты её не тронул, — сказал он.

— Над ней свод просел. И я не знаю, что за ней.

— Правильно, — сказал Кезайя. — Не трогай.

— Капитан, вы знаете, что за ней?

— Нет, — сказал он, и я ему поверил, и через секунду понял, что поверил я ему зря, потому что «нет» он сказал очень быстро.

Форт он обошёл весь и обошёл молча, и я шёл за ним и видел, как он смотрит. Он не смотрел на развалины — он смотрел на людей: кто чем занят, кто где стоит, кто отвернулся, когда он проходил. У воротной арки он остановился, потрогал то, что осталось от петли, и сказал, ни к кому не обращаясь, что железа нет, и это было первое, что он вообще сказал за полчаса.

У бывшей казармы он застал моих плотников в полном составе.

Кларк объяснял Ноа, почему тому надо всё-таки один раз залезть наверх, Ноа объяснял Кларку, почему тому надо всё-таки один раз не пить, и оба делали это с интонацией людей, у которых этот разговор идёт второй месяц и закончится примерно никогда. Кезайя постоял, послушал и ничего не сказал, но когда мы отошли, заметил в пространство, что я, судя по всему, единственный человек на острове, которому эти двое достались оба сразу.

— Мне их дали, — напомнил я.

— Я помню, кто их дал, — сказал Кезайя. — Я и дал. И подумал тогда, что ты откажешься.

— От чего?

— От них.

— А смысл? — сказал я. — Мне их всё равно никто не заменит. Кларк до обеда делает работу лучше всех в форте, а Ноа видит на земле то, чего я не вижу. Мне неудобно с ними, но мне с ними хорошо.

Кезайя на это только хмыкнул, и я потом ещё полдня соображал, что именно в моей фразе его развеселило.

— Сколько у меня времени? — спросил я, пока он был в настроении говорить.

— Пятьдесят дней, — сказал Кезайя, не оборачиваясь.

— Почему пятьдесят?

— Потому что потом шторма. — Он наконец посмотрел на меня. — Когда они начинаются, в этой бухте никого не бывает до весны: ни меня, ни их, ни кого бы то ни было ещё. Всё, что к тому дню не стоит, будет стоять весной. Или не будет.

Я эту цифру тут же и записал. Не на бумагу — бумаги было жалко, — а рядом с той, которая у меня и так всегда перед глазами. Получилось две цифры: пятьдесят и сорок четыре. Они были разные, и меньшая была не его.

Наверху я показал ему кронциркуль.

Я долго думал, показывать ли, и решил, что показать надо, и не из доверия, а потому что он единственный на этом острове, у кого на груди такая же метка, и потому что я устал складывать это всё в голове в одиночку.

Кезайя взял его двумя пальцами, развёл ножки, свёл, покрутил винт и поднёс клеймо к свету.

Он молчал, наверное, с минуту.