Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Одна лежит, та, в которую я попал, и не шевелится, — сказал он. — Остальные отошли к кустам, туда же, где лежали. В того, который замер, не попал.

— Уйдут?

— Далеко не уйдут, — сказал Валера и сел рядом со мной на корточки. — Стая добычу так не бросает. Им тут корова с телёнком да мы с тобой, отсюда уходить незачем. Будут лежать до утра и смотреть. А днём, может, отойдут. Зверь, который ночью ходит, днём спит.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё, про одну руку и про то, что я сдурел. Валера такое говорил и раньше, причём вслух и при всех. В этот раз не сказал.

— Три стрелы с когтями потратил, — сказал он вместо этого. — Одна в звере, её утром достану. Вторая ушла в темноту, её, наверное, уже не найти. Третья в земле торчит, запомнил где. Остальные целы.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Валера и пошёл обратно на свой пост, к загону.

Инна подошла, как только он ушёл, будто стояла в очереди. Она присела рядом и, ничего не говоря, сняла с моего левого плеча перевязь. Повязка под ней потемнела и намокла, и ручей был тут ни при чём.

— Сиди, — сказала она. — Не вертись.

— Я не верчусь.

— Ты сейчас начнёшь, — Инна развернула повязку. — Кровит, но края держатся, только один отошёл. Я же тебе говорила.

— Зато я теперь ходячий пример, — сказал я. — Будешь на мне показывать, как не надо.

— Андрей, это не смешно, — сказала Инна ровно и без остановки, промывая край водой из бутылки. — У тебя рана уже который день не заживает, потому что ты её каждый день открываешь. Утром ты прыгал с жерди, а ночью одной рукой тащил теленка по глине. Шить мне нечем: иглы у нас нет, а Кириной травяной ниткой такое не стянешь. Если рана загноится, я тебе ничем не помогу, и никто не поможет. Ты это понимаешь? Тогда держи руку на перевязи и не шути.

Я подумал и решил, что шутить сейчас действительно не стоит.

— Понимаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, — она затянула новую повязку и вернула руку на перевязь. — Руку не поднимай. Я тебе это уже говорила и опять говорю.

Сева стоял у огня возле загона и переминался с ноги на ногу: ждал, когда Инна закончит.

— Андрей, — дождавшись, сказал он. — Я насчёт… ну. Насчёт соли. Там же зверь лежит, новый. Вы говорили.

— Говорил, — я поднял голову. — Утром, когда рассветёт, Валера его вытащит. От него кусок сырым в соль и в холодос, отдельно, это пробы. И никому не есть, пока я не скажу.

— Я сделаю, — сказал Сева. — Сам. Ну, с Валерой, он нож лучше держит. В общем, я соль приготовлю.

— Приготовь.

Сева очень довольный ушёл к колпаку. Стас уже возился у загона: вставлял на место выбитую жердь и подвязывал её обрывками вязки. Держалась она плохо, и он это видел.

— До утра постоит, — Стас подёргал жердь. — А утром, Андрей, я бы его перенёс насовсем, повыше к камням. Раз круг теперь сюда растянут, на бугре есть место.

— Утром насовсем переносим внутрь, — сказал я. — Со всеми жердями, сколько их уцелело.

Стас кивнул и пошёл за новой вязкой. Дима сидел на бревне там же, где я его оставил. Ольга так и держала его за плечо. Чебу лежал у Димы на коленях с закрытыми глазами и не шевелился, только бок у него поднимался и опускался.

— Он спит, — шепотом сказал Дима. — Я сказал «Пли», как вы сказали, и он посмотрел. А потом сразу лёг.

— Ты всё правильно сделал, — я наклонился к нему. — Ты спас нас обоих, меня и телёнка.

Дима очень серьёзно посмотрел на Чебу, потом на меня.

— А Чебу?

— И Чебу. Он больше всех. Утром дадим ему ягод, сколько захочет.

— Сколько захочет, он лопнет, — сказала Ольга. Голос у неё дрожал, но она пыталась шутить. — Андрей, вы знаете, что вы… Вы знаете, да?

— Знаю, — я отвёл глаза. — Ольга, уложите его. Здесь уже всё.

Инна всё ещё сидела рядом со мной, хотя давно закончила повязку.

— Иди спать, — я кивнул Инне на навес. — Тебе завтра со мной возиться, а я пока сам за собой посмотрю.

— Ты не посмотришь, — сказала она, но встала.

Когда она ушла, я пересел к загону, спиной к жердям, так, чтобы видеть и щель, и темноту за ручьём. Бурёнка легла по ту сторону жердей, прямо за мной, и шумно вздохнула.

Под утро я, кажется, задремал сидя, потому что дальше помню уже серый свет над лесом и Валеру, который тряс меня за здоровое плечо.

— Светает, — сказал он. — Их не видно: пока было темно, ушли от ручья. Пойду своего вытащу.

Я встал. Ноги затекли, а глина на шортах засохла коркой. Бурёнка за жердями поднялась вместе со мной.

Валера вышел через щель, мимо Жени, который спал сидя, обняв топор, и Ани, которая не спала и толкнула Женю локтем, когда Валера проходил.

— Караул, подъём, — сказала она. — Мимо тебя сейчас человек прошёл, а ты и не свистнул.

— Я не спал, — выговорил Женя и тут же поправился: — Я спал. Аня, прости, я недолго. Сколько я спал?

— Ровно столько, сколько я не спала.

Валера притащил зверя за задние лапы и бросил на траву у загона, внутри круга. При свете я рассмотрел его как следует. С крупную дворнягу ростом, а голова тяжелее, чем нужно такому телу, и челюсть широкая. Такая челюсть, наверное, перекусывает кость с одного раза. Шерсть на ощупь была короткая и жёсткая, а цвет серо-бурый: в темноте её от глины не отличишь, а днём в сухой траве тоже.

Спина у него и правда шла от плеч вниз, к хвосту, и задние лапы были мельче передних, как Валера и говорил на глине. Бегать такой, наверное, может долго: шли они с утра и пришли к ночи.

Стрела с когтем вошла ему под лопатку. Валера знал, куда бить.

Валерино название я оставил: имя ночью нужно короткое, чтобы его можно было крикнуть. Гоша с подносом пришёл от огня. Он нёс его осторожно, обеими руками, и на подносе лежал один наконечник. Смола в нём потемнела и перестала блестеть, а по ней проступали серые крапинки шерсти.

— Вторая проба, — сказал Гоша. — С углём и