Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Окликну, — сказал я.

— Окликнете, — повторила Ольга и посмотрела на меня так, что я понял: про жабу она будет помнить дольше Димы.

Валера вернулся со стороны щели, когда народ уже расходился. Пока я таскал туши, он ходил смотреть следы, и ноги у него были по колено мокрые.

— Ушли вверх по ручью, к ближнему лесу, — сказал он без предисловий и присел рядом со мной. — Следов там столько, что не ошибёшься. Лёжка у них, похоже, у самой опушки, где из-под деревьев ручей выходит. Дальше я не пошёл.

— И правильно, — сказал я.

— Знаю, что правильно, — Валера посмотрел на туши. — Это твои, которых никто не убивал?

— Мои. Синюю жабу съели.

Валера сплюнул в сторону и покачал головой.

— Стая обычно жрёт своих мёртвых, — сказал он. — Кто слабый, кто подох, того и едят. А этих бросили. Значит, учуяли, что с ними что-то не то.

Об этом я даже не подумал. Если эти звери бросают своих, потому что чуют яд, то они умнее, чем мне бы хотелось.

— Мясо брать нельзя даже на пробу, — сказал я. — Сева!

Сева стоял рядом с миской и ждал, когда про него вспомнят.

— Я тут, — сказал он. — Я насчёт… ну, это, насчёт шкур. Шкуры-то можно? Кошачью мы сняли, и вот, всё пригодилось. А жилы? Кира говорила, что ей жилы нужны, в общем.

— Шкуры и жилы можно, — я кивнул. — Режете в стороне от лагеря, ножом, и руки потом моете в ручье, ниже по течению. Кости отдайте Борису, он просил, а мясо с головой закопайте за кругом, и поглубже.

— А пасть? — спросил Гоша, который тоже был тут, с подносом в руках. — Если там жаба, то и зубы, наверное…

— Голову закопать целиком, с зубами, — повторил я.

Гоша отдал поднос Севе, и они вдвоём взялись за ближнюю тушу: Сева за задние лапы, Гоша за передние. Несли её на вытянутых руках, отвернувшись, как несут ведро с чужим мусором.

К загону я пошёл, когда туши унесли. Бурёнка ещё издали повернула ко мне голову.

У навеса тем временем собиралась бригада на Кольцо. Святослав уже стоял там с палкой, а рядом иностранец держал на плече связку жердей. Остальные брали вязку и топор. Женя перекладывал для них головню из костра в колпак: огонь мы теперь носили в нём чаще, чем варили соль.

Я подошёл к ним, пока они не ушли. Глаза у Святослава были красные: всю ночь он просидел у дыры. Но идти он собирался сам, и спорить с ним было бесполезно.

— Святослав, — сказал я. — Давайте ещё раз, чтобы все слышали. Что там у нас?

— Дыры у дальней стены обе залиты, до верха, — сказал Святослав, опираясь на палку. — Остальные залили раньше. Стойки все связаны и не шатаются, я вчера проверял. Сегодня кладём жерди на крышу, сколько успеем. Иностранец носит.

Иностранец услышал своё прозвище и понял, что речь о нём. Он кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда следите за колышками. Колышек стоит у каждой залитой дыры, и если рядом с ним из земли полезло что-то белое, крышу бросаете и идёте за мной. Ходите парами и огонь у входа не гасите. К закату чтобы все были здесь.

— До заката, — повторил Святослав. — Андрей, а вы сами когда к нам?

— Сегодня не приду. У меня здесь загон и звери за ручьём.

Он посмотрел на мою перевязь и спорить не стал.

— Тогда без вас, — сказал он. — Колышки обойду сам, все, утром, как придём, и перед уходом. Если у какого-нибудь из земли полезло белое, крышу бросаем и идём к вам, я понял. Андрей, вы бы сели куда-нибудь, пока нас нет. На вас смотреть тяжело.

— Сяду, — сказал я. — Идите.

Кольцо было нужно всем нам. Звери его обходили, скорее всего, из-за тех корней. Да и за стеной в три моих роста, с одним проходом, ночью сидеть было спокойнее, чем у ручья, где круг держится на десяти камнях и на мне.

Только ночевать там я пока никому не разрешал: корни под травой тянули людей.

— Ты остаёшься здесь, Леонид, — сказал я уже ему, потому что он стоял рядом и слушал. — При втором, как и было.

Леонид хмыкнул.

— Я при нём и так живу, парень, — сказал он. — Скоро жениться придётся.

— Свадьбу после крыши, — сказал я. — Пока некуда сажать гостей.

Леонид хмыкнул ещё раз, уже веселее, и пошёл к своему пленному.

Бригада ушла через щель. Женя проводил их глазами и пошёл досыпать.

В то же утро я отпустил Аню с Эдиком на старый берег, куда море выносит всё, что держится на воде. Они ходили туда не в первый раз, и дорога там шла по самой кромке, далеко от ручья и от леса.

— Идите по мокрому песку и к полудню возвращайтесь, что бы там ни нашли, — сказал я им.

— А если там целый ящик? — спросила Аня.

— Тогда запомнишь, где он лежит, — сказал я. — И к полудню обратно.

— Скучный ты, — сказала Аня.

— Зато целый, — сказал я и приподнял перевязь.

— Это ты так думаешь, — Аня оглядела меня и ушла вслед за Эдиком, который уже стоял у щели.

Стас ждал меня у загона.

Жерди с одной стороны были проломлены, и я сразу увидел, что нижняя держится на честном слове: Стас подвязал её обрывками. Ручей тёк совсем рядом, у самой границы круга, и если смотреть с бугра, то загон стоял почти на краю.

Ночью это было видно хуже, а сейчас я понял, почему ближе всего стая подошла именно здесь. На бугре, где круг растянули последним, места было больше, и до камней с любой стороны выходило дальше.

— Я разметил, — сказал Стас и показал колышки, вбитые повыше, на ровном месте у камней. — Отсюда до любого камня одинаково, я мерил. Вода далеко, придётся носить, зато ни одна тварь не подойдёт к загону ближе, чем к нашему навесу. Жердей хватит, если аккуратно снять старые.

— Снимаем, — сказал я.

— Вам бы к жердям не подходить, — Стас посмотрел на перевязь. — Жердь одной