Повелитель Стихий. Том 5 - Ярослав Сай

Я молча расстегнул нагрудный карман, достал новенькую пластину оценщика и поднял её над головой, чтобы всем было видно.

Тёмное серебро с синим отливом поймало свет фонарей. По краю блестел тонкий орнамент.

— Уверен, что моё слово ничего не стоит?

Площадь замолчала так, что стало слышно, как гудят нагревающие платформы.

А потом по толпе пошли шепотки.

— Оценщик… — выдохнул кто-то слева. — Это пластина оценщика…

— Оценщик, — покатилось по рядам. — Оценщик… да тихо ты, оценщик это…

— Какой оценщик, откуда тут оценщик…

Шахтёры как никто другой знали, что кроется за этим словом. Именно оценщик решает, чего стоит их руда. Одним кивком он превращает месяц работы в кисет кристаллов или в кучу щебня.

Все взгляды разом перескочили с меня на ведущего. Тот побелел — точнее, посерел, с синей кожей это выходило именно так, — но сдаваться не пожелал. Вместо этого он прищурился на пластину и вдруг снова обрёл голос.

— Подделка! — рявкнул он с облегчением утопающего, нащупавшего дно. — Ты за кого нас держишь⁈ Пластины оценщиков костяные! Белые, костяные, я их сотню видел! Ты хоть знаешь, как они выглядят, жулик⁈

Толпа качнулась обратно. И правда, мол: костяные же.

Я усмехнулся и повернул пластину к нему вырезанным именем.

— Уверен, что подделка?

— Да чтоб мне…

— Это не подделка, — раздалось из толпы.

Вперёд протолкался пожилой эларий, сухой, со шрамом через бровь. На меня он смотрел во все глаза.

— Костяные пластины у простых оценщиков, Борган. А серебряную с синим отливом дают самым отличившимся. За особые заслуги, победы в соревнованиях, и новые методики оценки. Да и более того — я же позавчера только сюда спустился, знаю последние новости, — старик сощурился на пластину и зашевелил губами. — Фальк.

Затем поднял взгляд на меня и заговорил заметно тише:

— Это он. Тот самый. Который на первом этапе Собрания одной рудой всех обошёл. Я сегодня рассказывал.

Вот теперь тишина опустилась благоговейная. Задние ряды напирали на передние, чтобы меня разглядеть, передние пятились, чтобы не стоять слишком близко. Двое на помостах открыли глаза, переглянулись и дружно поднялись на ноги, разом прекратив состязание в стойкости. Никто из зрителей этого даже не заметил.

Борган стоял столбом. Только что голосил на всю деревню, а теперь рот у него открывался и закрывался впустую.

Я убрал пластину обратно в карман, прошёл через расступившуюся толпу к помосту с призом и взял руду в руки. Тяжёлая, этого не отнять. Без пространственного хранилища такую тащить — семь потов сойдет.

И при этом, пустая.

Я зачерпнул из сопряжения каплю холода, и по ладоням разлился лёд. Корка схватила серый бок камня, впилась в трещины и начала распирать их изнутри.

Хрустнуло. Руда лопнула надвое, как перемороженный арбуз.

Из разлома прямо мне в лицо плеснуло. От такого обращения с рудой можно было и рук лишиться, и головы, но я не опасался.

Мне в лицо плеснула жиденькая струйка воды, выгнулась дугой, обдала лоб приятной свежестью и иссякла. По камню расползлось тёмное пятно, от которого поднялся лёгкий парок. Всё. Вся стихия, целиком, из куска размером с две головы.

Кто-то в первом ряду посмотрел на мои мокрые сапоги. Кто-то хрюкнул. А потом площадь грохнула хохотом, разом, всеми глотками — слишком уж велика вышла разница между «лично принесённая с пятого яруса» и этим плеском.

— Вот это руда! — стонал рядом молодой шахтёр, вытирая глаза. — Вот это ценность! Сапоги только помыла!

— Эй, лысый! А ставки-то возвращать будешь⁈

Судя по вытянувшейся лысой физиономии где-то в гуще толпы, вопрос со ставками обещал площади ещё одно представление, но, надеюсь, уже без меня.

Я оглянулся на Боргана. Точнее, на то место, где он только что стоял. Пусто. Ну, видимо за свои полжизни в шахте он и правда научился чему полезному. Понимать, когда пахнет жареным.

Обе половинки булыжника я аккуратно сложил на помост. Вдруг кому пригодится.

Толпа расходилась неохотно, постоянно оглядываясь на меня и возбужденно гудя — и моё имя в этом гудении звучало через слово. К ночлежке я двинуться не успел — наперерез шагнули оба недавних участника состязания, уже слегка остывшие, но всё ещё отчётливо фиолетовые.

Первый, тот, что Веррен, молча стиснул мою ладонь обеими руками, подержал, будто проверяя на прочность, коротко поклонился и ушёл. Исчерпывающе.

А вот второй задержался. Вблизи он оказался моложе, чем выглядел на помосте, и держался иначе, чем местные — спина оставалась прямой даже после двух часов на сковородке.

— Спасибо! Огромное! Мне сейчас очень нужны кристаллы. Я бы сидел до конца, понимаешь? Не жалея себя от слова совсем. Да я сдохнуть был готов, лишь бы победить! Сдохнуть за пустышку, — он криво усмехнулся. — Глупее смерти не придумаешь.

— В следующий раз хоть проверяй, за что собираешься бороться, — посоветовал я.

— Да, конечно. Просто поверил авторитетному имени, — он протянул руку. — Эстан. Дом Ровен. Окажешься в Сэлварине, заглядывай в гости. Я долги помню.

Рукопожатие у него было сухое и твёрдое. А белая точка в сопряжении под нитью-поводком рядом с ним дрожала не переставая.

Высший.

Я пожал руку, не изменившись в лице, и Эстан ушёл в сторону ночлежки, чуть косолапя после долгого сидения.

Я прошёлся по деревне ещё кругом, больше для порядка, чем по делу, и свернул в ту же сторону.

Лежак, какая-то безвкусная похлебка на ужин, занавеска. Спал я без снов, и тёплый камень за стеной грел спину не хуже печки.

Утром собрался я быстро. Завтрак в ночлежке брать не стал — закинулся сухарями из своих запасов, и двинулся прямиком в сторону продолжения тропы.

На самом выходе из лагеря меня остановили.

У последних домов, за столиком под навесом, сидел немолодой эларий с толстым журналом, и обойти его не получалось: столик перегораживал проход к магистрали, словно шлагбаум.

— Доброго спуска, — он придвинул журнал ко мне. — На какой ярус идёте и через сколько ждать обратно?

— Опять? — я приподнял бровь. — Я наверху записывался, на заставе. Всё как положено.