Решётка и клятва - Cinder

А перед самым дождём Система подвела итог.

Она это сделала буднично, как делает всегда, — просто в углу зрения развернулась строка, когда я в последний раз проверял корыто:

'Задача «Водоснабжение»: выполнена. Опыт зачислен в ветвь «Наземные постройки» (вспомогательная).

Основная ветвь профессии: без изменений'.

Я стоял и перечитывал это раза четыре.

Двадцать пять дней. Четыре ямы. Один утонувший человек. Двести пять кружек воды, которую до меня две недели носили с ручья за полторы мили, а шесть лет до того — вёдрами из колодца, в двадцати шагах от готовой трубы. Всё это Система аккуратно взвесила и положила в ящик, на котором написано «вспомогательная», а ящик, ради которого меня, собственно, и закинуло в этот мир, за все двадцать пять дней не сдвинулся ни на волос.

Я не то чтобы обиделся. Я, если честно, даже не удивился — это ведь и правда не корабль, тут не поспоришь. Просто до этой строчки я как-то ухитрялся об этом не думать, а после неё уже не ухитрялся.

Про казарму я себе, кстати, пометил. Она стояла у северной стены, длинная и низкая, с кровлей, которую после той ночи латали чем попало, и я туда лазил в первую же неделю и остался недоволен. Вторым пунктом, после воды. Я даже сказал это вслух, сам себе, под шум дождя — мол, завтра посмотрим, — и пошёл к костру, потому что там кто-то уже начал петь.

Пели, прямо скажем, отвратительно.

Начал кто-то из молодых, подхватили человек десять, и выяснилось, что слов толком не помнит никто, поэтому вторую половину куплета каждый пел свою. Потом вылезла третья версия, потом четвёртая, потом они начали спорить, и спорили с таким жаром, будто речь шла о наследстве. Я слушал этот скандал с миской у навеса и думал, что вот ровно этого звука в форте не было ни одного дня из тех двадцати пяти, что я тут живу: не работы, не команд, не ругани по делу, а просто двухсот человек, которым сейчас нечем заняться и они этому рады.

Зато пели во дворе, где с той ночи не пели вообще, и Марта стояла с половником и делала вид, что ей это мешает, и не уходила. Тим сидел у самого края навеса и держал в руках перевёрнутую миску, ловя капли, и, поймав очередную, серьёзно на неё смотрел, будто сверял с чем-то. Ливси показывал кому-то свою счётную палку и, судя по лицу, объяснял уже не про вёдра.

Генри подошёл ко мне сам.

Он постоял рядом, посмотрел, как все мокнут, и сказал, не поворачиваясь:

— Мастер, у нас теперь вода.

— У нас теперь вода, — согласился я.

— Я вам одну вещь скажу, и вы не сердитесь. — Он всё-таки повернулся. — Вы весь вечер ходите с таким лицом, будто мы проиграли. А мы не проиграли. Я вот в городе видел, как люди с вёдрами к реке через полгорода ходят, и никто им ничего не чинит, и они так и ходят всю жизнь. А тут вы за три недели сделали, чтобы само текло.

— Мне сегодня сказали, что это не считается.

— Кто сказал? — Генри нахмурился так, будто готов был идти разбираться. — Капитан?

— Нет. Не он.

— Ну и пусть этот ваш кто-то придёт и посмотрит, как тут пили неделю назад, — сказал Генри.

Я хотел ответить что-нибудь взрослое.

— Я плохо считаю потери, — сказал я вместо этого. — У меня выходит, что я одного человека потерял, а вода — это как бы так, между делом.

— Вот поэтому я вам и говорю, — сказал Генри. — Больше некому

И ушёл под дождь, потому что там его звали.

А я остался под навесом и простоял ещё долго. В углу зрения, ровно и безо всякого выражения, стояло сорок три. В какой-то момент я заметил, что улыбаюсь, — и не стал с этим ничего делать.