Решётка и клятва - Cinder

— Хорошо, — сказал Тобиас.

Ни «как скажете», ни «посмотрим», ни «попробуйте». Он согласился и остался стоять, и это его «хорошо» звенело у меня в голове весь день громче любого спора.

Наверх я полез после завтрака. Генри полез следом, и я даже не стал делать вид, что собираюсь его сгонять.

Сверху было хуже, чем снизу. Парусину мы стянули вдвоём, под ней открылась обрешётка — местами чёрная, местами мягкая, местами её просто не было. Я дошёл по коньку до целого края, лёг и посмотрел вдоль.

Казарма была кривая.

Не в том смысле, в каком кривые все старые дома, а по-настоящему: северная стена за эти годы села, и села неровно, и конёк шёл не прямой линией, а пологой дугой. Увидеть это можно было только отсюда, лёжа щекой на мокром дереве.

Я положил ладонь на ближнюю ферму и сделал «Оценку».

«Деревянная конструкция. Несущих элементов: 7. Пригодны к нагрузке: 3. Сопряжение с опорным брусом утрачено на 60 % длины. Локальный ремонт невозможен».

Последнюю строчку я перечитал дважды, и оба раза она означала одно и то же: всё, что я собирался сделать за три дня двумя людьми и одной пилой, придётся делать заново и целиком.

— Что там? — спросил Генри.

— Плохо.

— Насколько?

Я сел на конёк и стал считать вслух. Считать вслух я за последние недели полюбил: когда говоришь, глупость слышно раньше, чем успеешь её сделать.

— Три фермы держат. Четыре не держат. Чтобы поменять четыре, надо снять обрешётку, а обрешётка лежит на всех семи разом. Снимаем всё.

— И крыши не будет совсем.

— Её и сейчас нет.

— Есть, — сказал Генри и показал рукой. — Вон там.

Он был прав. Крыша была — ровно над тем краем, где спали бабы с детьми, и держалась она на тех самых четырёх фермах, которые я минуту назад записал в негодные.

— Сегодня разбираем, — сказал я.

Внизу меня ждал Кларк. Трезвый: до обеда он бывал трезвый почти всегда, я успел изучить эту шкалу. Он выслушал молча и спросил:

— А вещи куда?

— Какие вещи?

— Которые сухие. — Он показал большим пальцем через плечо. — Половину вынесли, половина там лежит. Снимем крышу — к ночи всё будет мокрое, и девать его некуда.

Я открыл рот и закрыл.

Вот этого я с конька не увидел. Я смотрел на конструкцию, а Кларк смотрел на людей с тюфяками.

— Сначала вещи, — сказал я. — Потом крыша.

— Угу, — сказал Кларк и пошёл за топором.

Разбирали до темноты, и разбирал весь форт.

Я к этому не был готов. Я готовился уговаривать, объяснять и расставлять по местам, а вышел после полудня во двор и увидел готовую цепочку от казармы до восточной стены: наверху четверо снимали обрешётку и спускали её на верёвке, внизу двое принимали, дальше женщины растаскивали доски на годные и на дрова, а в самом конце стоял Ливси и делал зарубки. Командовал Тобиас, командовал он короткими словами и без единого моего слова, и за весь день ко мне подошли ровно дважды, и оба раза по делу.

Я постоял, посмотрел на это и пошёл заниматься балками, а гордиться мне или обижаться, решил додумать потом.

Балки нашлись там, где я их дважды обошёл стороной, — в завале сгоревшего склада. Четыре штуки, обугленные снаружи и совершенно здоровые внутри. Кларк простучал их обухом, поковырял ногтем и сказал, что это лиственница и что тот, кто её сюда вёз, знал, что делает.

Размечал я во дворе, на расчищенной глине, углём.

Ноа подошёл, когда я закончил первую пару и отступил посмотреть со стороны. Он присел на корточки, стёр ладонью мою отметку на пятке и поставил свою — на ладонь с лишним ниже. Потом стёр вторую и тоже переставил. Потом встал и пошёл дальше.

— Ноа.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты чего сделал?

— Поправил, — сказал он в сторону.

Я взял верёвку и промерил от угла до угла и от конька до земли с обоих концов. Разница вышла ровно такая, какую он мне поставил углём. Северная стена села на ладонь с лишним, и стропило, срезанное по моей отметке, не легло бы на брус, а повисло бы на нём углом.

Я вернулся и встал перед ним.

— Ты откуда знаешь?

Он посмотрел на казарму, потом на меня, потом опять на казарму, и по лицу было видно, что вопрос ему неприятный и что он предпочёл бы, чтобы его отругали и отпустили.

— Видно же, — сказал он.

— Мне не видно.

— Ну так вы на чертёж смотрите. — Он подумал и добавил, будто извиняясь: — А я на дом.

Я постоял, подумал и сказал то, что, как мне казалось, должно было его обрадовать:

— Ноа. Разметку теперь делаешь ты.

Он побледнел.

— Наверх я не полезу.

— Размечают внизу.

— Тогда ладно, — сказал он и смотрел на меня ещё долго, явно дожидаясь, когда выяснится, в чём подвох.

Генри всё это время стоял рядом и молчал, а потом сказал вполголоса:

— Он читать не умеет.

— Я заметил.

— Нет, Мастер. Он совсем не умеет. И цифры не умеет. Ему Кларк считает.

— А как он тогда режет?

— Глазами, — сказал Генри.

После обеда я взял Ливси, и мы пошли считать.

Считал он по-своему, ножом по палке: зарубка на десяток, поперечная на сотню. Выходило у него быстрее, чем у меня словами.

К закату вышло следующее. Четыре балки. Досок сорок две, годных двадцать девять. Скоб восемь. Гвоздей нет вообще — те, что были, ушли на крепь и на корыта. Верёвки хватает. Топоров четыре, пил две, и одна из них без половины зубьев.

На казарму нужно было семь ферм. На семь ферм — четырнадцать стропил, четырнадцать подкосов, семь затяжек и обрешётка на всю длину.

— Сколько не хватает? —