Решётка и клятва - Cinder

левой рукой, и остановить меня было некому — Хью в эту минуту уже стоял на коленях над первым вытащенным. Кларк рубил обрешётку топором, стоя в воде по щиколотку. Ноа держал стойку — просто взял и держал её плечом, хотя её надо было подпереть, и держал, пока не подпёрли. Генри влез в дыру раньше всех — он был самый тонкий из тех, кого туда пустили, — и оттуда, снизу, кричал, кого куда тянуть, и голос у него был совершенно взрослый.

Вытаскивали в темноте, под ливнем, при двух фонарях, которые всё время гасли.

Придавило троих, и все трое остались живы. Одному сломало ключицу, второго крепко приложило по спине, а третий, тот самый старик Нейт, который помнил форт при прошлом капитане и не помнил ничего, кроме того, что вода была хорошая, пролежал под обрешёткой минут десять и вылез оттуда, ругаясь так, как я не слышал даже в тюрьме.

А под конец, когда все уже были наверху и можно было дышать, выяснилось, что в казарме остался тюфяк с тремя детьми Марты — вернее, не с её, она их просто держала при себе, — и никто не мог вспомнить, вышли они или нет. Их искали минут пять, а они всё это время стояли под навесом у кухни, куда их увела Бет, с самого начала, ещё до того, как крыша поехала: Бет, в отличие от всех нас, смотрела не на дождь, а на дом.

Эти пять минут я потом вспоминал чаще, чем сам обвал.

Хью работал до утра и утром сказал мне:

— Сегодня повезло.

— Я знаю.

— Нет, Мастер, вы не знаете, — сказал он. Он был серый от бессонной ночи и оттого не выбирал слов. — Вы думаете, повезло, что все живы. А я вам говорю: повезло, что развалилось с того края, где спят взрослые. С другого края спят бабы с детьми.

И ушёл спать.

Я до рассвета просидел на мокром бревне посреди двора.

Я всё пересчитывал и никак не мог решить, в чём именно я виноват. Я поставил воду впереди крыши. Это было правильное решение — я и сегодня, зная всё, поставил бы воду впереди крыши — без воды через две недели ложится весь форт, а крыша стоит с той ночи и стоит до сих пор. Я даже полез и посмотрел стропила, я не поленился.

Я просто ничего с этим потом не сделал.

Не потому, что не успел, — я в те дни успел выкопать три пустых шурфа и один сортир. Я не сделал ничего оттого, что это был второй пункт, а я человек, который делает первый пункт, и пока первый не сделан, остальные для меня как бы не существуют. В прошлой жизни это называлось «сосредоточенность», и мне за это платили.

Тут за это едва не заплатили шестьдесят человек.

И ещё одно, о чём я думал на том бревне и о чём не с кем было поговорить. Шестьдесят человек этой ночью лишились крыши. Их надо было куда-то девать, и деть их было некуда: в бараке у восточной стены помещалось от силы двадцать, кухня не в счёт, а всё остальное в этом форте не имело потолка. Значит, чинить казарму надо было не «вторым пунктом когда-нибудь», а завтра с утра, при том, что материала на неё не было, а из плотников у меня был один до обеда и один, который не полезет наверх.

Я сидел, мок и считал, и вот тогда мне впервые за все эти дни пришло в голову, что, может быть, я вообще неправильно понимаю свою работу. Я всё это время думал, что моя работа — это чинить форт. А форт, кажется, требовал не ремонта, а чего-то другого, для чего у меня даже слова не было: чтобы двести пять человек каждый день просыпались в месте, где их не убивает то, что над ними.

Утром дождь кончился, и двор был весь в лужах, и в корыте у кухни стояла чистая вода, которой хватило бы на неделю без всякого водовода. Двое мужиков волокли из казармы мокрый тюфяк. Тим сидел на пороге и смотрел на дыру в крыше с профессиональным интересом шестилетнего человека.

Я развернул свой список и вычеркнул сверху «вода».

Второй строчкой в нём стояла казарма, и я смотрел на неё и думал, что вот я и получил следующую задачу — получил не потому, что дошёл до неё, разобравшись с предыдущей, а потому, что она упала мне на голову. И что настоящие мастера, наверное, как-то умеют держать в голове второй пункт, пока делают первый.

В углу зрения стояло сорок два.

К казарме я пришёл вторым.

Первым там стоял Тобиас — руки сложены на груди, голова задрана, смотрит в дыру снизу вверх, как смотрят на чужую работу.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ночь была, — сказал он.

Из казармы таскали всё, что таскалось: тюфяки, сундуки, чей-то мешок, из которого текло. Таскали без меня и таскали правильно, цепочкой, из рук в руки, и кто-то уже догадался складывать мокрое отдельно от сухого.

— Куда их на ночь? — спросил я.

Тобиас подумал ровно столько, сколько думают о давно решённом.

— Барак возьмёт двадцать. Десяток Марта пустит к себе, если попросить как следует. Остальные во дворе.

— Во дворе — это как?

— Это как всегда. — Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. — До вас тут половина под небом спала. Дожди у нас три недели в году.

— Сейчас как раз они.

— Ну, три недели и помокнут.

Сказал он это без вызова и без жалобы, тем самым голосом, каким сообщают, что к вечеру ветер зайдёт с востока. Возразить мне было нечем. У меня не было ни досок, ни крыши, ни малейшего права требовать, чтобы двести пять человек жили не так, как жили девять лет до меня. У меня была одна тупая городская уверенность, что так нельзя, и родом она была из квартиры с батареями, лифтом и соседями сверху.

— Мокнуть они не будут, — сказал я.