Решётка и клятва - Cinder

— Всего, — сказал я.

Лес на острове был. Тобиас показал рукой на юг, сказал, что там растёт годное дерево, что до него полдня ходу через холмы и что рубить его следовало в сухой сезон. Свежую лиственницу под стропила не ставят: она сохнет год и весь этот год ведёт себя как живая.

— А что ставят?

— Мастер, — сказал Тобиас, — тут раньше ставили то, что привозили.

Я стоял посреди двора и смотрел мимо него, на бухту, где из воды торчал чужой бриг.

— У нас есть корабль, — сказал я вслух.

Ливси поднял голову с такой надеждой, что мне стало стыдно.

— Он не поплывёт, Мастер.

— Я не про плавать.

Больше я ничего не сказал, ушёл к воротам и постоял там один.

Я корабельщик. Полтора месяца в этом мире, и за эти полтора месяца я починил шлюп, поднял со дна лодку и выучил наизусть чужой остов до последнего шпангоута, и каждый день, ложась спать, прикидывал, как поставлю его на воду. А сегодня я посмотрел на него и посчитал, сколько выйдет стропил.

Вечером Кларк спросил, снимать ли крепь в шахте: ему были нужны четыре стойки, и четыре стойки стояли именно там.

— Крепь не трогать.

— Тогда у меня четырёх нет.

— Крепь не трогать, — повторил я.

Он пожал плечами и пошёл искать, а Генри остался.

— Вниз не пойдём?

— Не пойдём.

— Долго?

— Пока не накроем казарму.

Он кивнул и ушёл. А я ещё постоял над ямой и посмотрел в темноту, где за пятью шагами чужой кладки лежало единственное, что за всё это время было моим собственным делом.

Расселением занималась Марта, и занималась она им так же, как раздаёт похлёбку: без обсуждений и с половником в руке.

Двадцать ушли в барак. Двенадцать — на кухню, вдоль стены, под крышу, причём Марта объявила, что если кто-нибудь ночью тронет её котёл, она за себя не отвечает. Бет с Тимом и с тремя чужими детьми, которых она в ту ночь увела из-под обвала, получили угол у самой печи, и никто не сказал ни слова. Месяц назад, я думаю, сказали бы.

Остальные тридцать с лишним легли во дворе.

Мы растянули на верёвках между кухней и бараком две парусины — ту, что сняли с кровли, и запасную с «Малышки», — и получился длинный кривой навес, под которым можно было лежать, если не шевелиться.

Я посмотрел на это сооружение и решил, что сейчас самое время подбодрить людей.

— Ну, — сказал я громко, — зато вид на звёзды у нас теперь лучший на острове.

Звёзд не было. Небо стояло чёрное и низкое, с востока опять тянуло дождём. Под навесом на меня оглянулись человек десять, и не засмеялся никто. Засмеялся один Тим, и засмеялся он не над шуткой, а над тем, что взрослый громко сказал что-то непонятное.

— Мастер, — сказал кто-то из темноты, — вы лучше про крышу.

— Завтра начинаем крышу.

— Вот это хорошо.

У костра сидел Хью, и вокруг него сидело человек двадцать, и говорил он тем же ровным скучным голосом, каким говорил всегда.

— Ключица срастётся. Спина полежит неделю и встанет. Нейт переживёт нас всех и будет ругаться на наших похоронах.

Кто-то засмеялся.

— А теперь слушайте сюда. — Голоса он не повысил. — Мастер завтра начинает крышу. Кто полезет наверх ночью, без верёвки и не спросясь, тот будет иметь дело со мной, а не с ним. Со мной хуже.

Поверили ему сразу и все.

Потом он подсел ко мне.

— Вы всю ночь просидели на бревне, — сказал он. — Насчитали что-нибудь?

— Что виноват.

— Это не счёт. Это самолюбие.

Я хотел обидеться и не успел.

— Счёт такой. — Он стал загибать пальцы. — Трое. Ключица, спина и старик. Ни одного покойника. Шестьдесят без крыши. Одна казарма, которую надо разобрать и собрать заново. Вот это счёт, Мастер. Виноватого в нём нет ни одной строчки.

— Строчка есть.

— Есть, — согласился он неожиданно легко. — Только не сегодня. Сегодня вы мне нужны целый.

И ушёл спать.

Навес мне предлагали трижды: сначала Тобиас, потом Марта, потом Генри. Генри предлагал дольше всех и обиднее всех, вполголоса и с доводами. Я отказался и не уверен, что сделал это из правильных соображений.

Перед тем как лечь, я прошёл двор из конца в конец и посмотрел, что у кого над головой. Над кухней — балка, которую я в первую неделю записал в хорошие. Над бараком — кровля, которую я не смотрел ни разу. Над навесом — верёвка и моя собственная работа, и отвечать за неё было некому, кроме меня.

Барак я запомнил и лёг.

Земля была мокрая, парусина провисала, рядом кто-то уже храпел во всю силу. Пахло дымом, мокрым тряпьём и морем.

— Вот теперь хорошо, — сказал Сали сверху.

Он сидел на обломке балки прямо надо мной и смотрел не на меня, а вверх.

Возразить ему было нечем.