Решётка и клятва - Cinder

— Вчера разобрали крышу, — сказал я наконец.

— Я видел.

— Сегодня надо начинать ферму.

— Я знаю, Мастер. — Он повернул голову. Глаза у него были красные и совершенно трезвые, и вот это оказалось хуже всего. — Я вам её сегодня сделаю, и будет она кривая, и вы её не заметите, и я её не замечу, а через год она поедет. Я такое уже делал. Мне за это даже платили.

— А если не сегодня?

— А если не сегодня, — сказал Кларк, — то я вам такую ферму соберу, что она встанет без клина.

Я посмотрел на него и поверил, и мне от этого стало легче и хуже одновременно.

— Тогда скажи, когда.

— Что когда?

— Когда ты будешь целый. — Я показал на его кружку. — Мне не нужен плотник до обеда. Мне нужен человек, который сделает первую ферму так, чтобы по ней можно было делать все остальные. Один раз. Дальше я обойдусь.

Он долго смотрел на меня снизу вверх.

— Утром, — сказал он.

— Хорошо.

— Мастер. — Он всё-таки приподнялся. — Вы меня сейчас должны пугать. Ну, что выгоните, что кормить не будете. Так делают.

— Мне тебя некем заменить, — сказал я. — Пугать человека, которого некем заменить, — это самому себе врать вслух.

Кларк хмыкнул и снова уложил затылок на стену.

Весь этот день мы обходились без него, и обходились скверно.

Ноа пилил один, Генри подавал и придерживал, я ходил вокруг с верёвкой и мерил, и часам к четырём у нас лежало шесть отпиленных заготовок, из которых три были короче остальных на толщину пропила. Я велел резать по отметке, а надо было рядом с отметкой, со стороны отхода, и про это знает любой человек, который в жизни хоть раз пилил что-нибудь всерьёз.

Ноа молчал. Он не поправил меня ни разу — ни на первой доске, ни на третьей, — и это молчание было куда разговорчивее всего, что он мог бы мне сказать вслух.

— Ноа.

— Ну.

— Почему ты не сказал?

— Вы же мастер, — ответил он, и в этом не было ни насмешки, ни обиды, а был ровно тот смысл, который в этих словах есть.

Я отложил три испорченные доски в сторону и весь вечер потом вспоминал, как утром объяснял Тобиасу, что человек, который знает срок, работает иначе.

Утром Кларк пришёл первым.

Он стоял у казармы, когда я вышел, — умытый, в другой рубахе, с топором на плече, и от него пахло только дымом. Я не сказал ничего. Он тоже.

— Показывайте, — сказал он.

Я показал.

Заготовки лежали во дворе в куче, и в куче этой не было ни порядка, ни смысла: обгорелые балки со склада, доски от разобранной кровли, четыре жерди непонятного происхождения. Кларк обошёл её кругом, потрогал ногой, вытащил одну балку, посмотрел вдоль неё прищуренным глазом и положил обратно.

— На две фермы, — сказал он. — Может, на две с половиной.

— Надо семь.

— Надо семь, — согласился он. — Но начинать-то с одной.

И вот тут я сделал то, ради чего, кажется, меня и закинуло в этот мир.

Я взял лопату и пошёл ровнять площадку.

Кларк смотрел на это минут пять молча, а потом не выдержал:

— Мастер, а зачем?

— Плаз, — сказал я.

— Чего?

Объяснять пришлось долго, и, как выяснилось по ходу дела, объяснял я в основном себе.

У нас на верфи — на той верфи, которой у меня никогда не было, но про которую я в прошлой жизни прочитал всё, до чего дотянулся, — есть плаз. Это просто пол. Большой ровный пол, на котором детали вычерчивают в натуральную величину, один к одному, и уже с этого чертежа снимают шаблоны, а по шаблонам режут дерево. Никакой магии тут нет и близко. Просто на бумаге ты ошибаешься в масштабе, и ошибка твоя выглядит как волосок, а на дереве тот же волосок выходит тебе в ладонь, и выясняется это в тот день, когда половину уже не переделать.

— То есть мы сначала нарисуем ферму на земле, — медленно сказал Кларк. — В полный рост.

— Да.

— А потом по ней напилим.

— Да.

— А зачем земля? Можно сразу по месту.

— По месту у нас семь ферм и одна казарма, которая села на ладонь, — сказал я. — Я хочу, чтобы семь раз получилось одинаково.

Кларк постоял, глядя на расчищенный кусок глины, и пошёл за второй лопатой.

Ровняли мы полдня, и это была самая тупая работа за всю неделю: снять дёрн, выбрать глину, засыпать песком, пролить водой из нового корыта, утоптать, положить доску, проверить уровнем, обнаружить горб посередине, разровнять, пролить и утоптать заново.

Ливси приволок самую длинную доску, какая у нас была, и полдня ходил по ней вдоль и поперёк, покачиваясь с пятки на носок и слушая, не стукнет ли где.

— Ребята, — сказал я в какой-то момент, разгибаясь, — вы сейчас утаптываете первый на этом острове паркет.

Слова они не знали. Ливси переспросил, я объяснил, объяснение вышло раза в четыре длиннее самой шутки, и смешного в нём к концу не осталось совсем. Ливси вежливо сказал «а, понятно» и пошёл дальше ходить по доске, а я подумал, что за двадцать семь дней это уже третья моя шутка, которую пришлось разжёвывать, и что надо бы или начать шутить понятнее, или перестать. Марта принесла нам еду прямо туда и сообщила, что если в её похлёбке окажется песок, то виноват будет не ветер. Ноа не подошёл к нам ни разу, но встал шагах в десяти, оперся на пилу и простоял так, по-моему, час, и я видел, как он за этот час раза три