Решётка и клятва - Cinder

И вот тогда я заметил штуку, из-за которой, наверное, и стоило всё это затевать. Форт спорил. Спорил громко, у всех на виду, спорил о том, чья очередь брать пилу после обеда, и в этом споре не было ни одного слова про ту ночь, ни одного взгляда в сторону, ни одного «а где ты тогда был». Двадцать восемь дней тут ругались только из-за этого, а теперь ругались из-за пилы, и это было лучшее, что случилось с фортом при мне.

Я постоял, посмотрел на всё это и пошёл считать балки, и вот тут праздник у меня и кончился.

Балок было четыре. Две фермы стояли. Балок больше не было.

— За лесом, — сказал Тобиас, когда я нашёл его у ворот. — Я же говорил. Полдня туда, полдня обратно, и это налегке. С брёвнами — двое суток, если тащить волоком, и то если дождя не будет.

— Сколько человек?

— Двенадцать. Восемь тащат, двое рубят, двое с топорами по сторонам.

— Зачем по сторонам?

Тобиас посмотрел на меня.

— Мастер, на юге острова не только деревья.

Я отправил двенадцать.

Повёл их Тобиас. Я стоял у арки и смотрел, как он их собирает: пересчитал, оглядел, отобрал у одного топор и отдал другому, а третьего завернул обратно в барак за сапогами и дождался, пока тот вернётся. Делал он это спокойно и явно не в первый и не в сотый раз, и я стоял рядом совершенно лишний, и мне это, к собственному удивлению, нравилось.

А сам я остался и весь день ходил мимо бухты, где из воды торчал остов, и ни разу на него не посмотрел. Занятие это было совершенно детское, и я относился к нему совершенно серьёзно, и к вечеру даже начал собой гордиться, чего со мной не случалось давно.

Бет пришла вечером, когда я сидел на плазе и стирал ногой лишние линии.

Она принесла моток верёвки.

— Вот, — сказала она. — Нед вязал. Мне дома незачем.

Верёвка была старая, но живая, промасленная, свёрнутая так, как сворачивают люди, которым за верёвку когда-то платили. Я развернул конец и увидел узел, которого не знал.

— Это что?

— Это вы у Тима спросите, — сказала Бет. — Меня он не учил. Он говорил, бабе ни к чему.

Тим сидел тут же, у края плаза, и держал в руках щепку. Ему было шесть, он смотрел на меня снизу вверх, и было совершенно очевидно, что спрашивать его нельзя: он сейчас или заплачет, или убежит.

— Тим. Покажешь?

Он не заплакал и не убежал. Он взял у меня конец верёвки, положил себе на колено и завязал узел — быстро, неправильными детскими пальцами, но завязал. Потом дёрнул. Узел сел намертво. Потом он взял за другой конец, дёрнул иначе, и узел распустился сам.

Я сел на корточки и попросил показать ещё раз.

Он показал ещё раз, потом ещё, потом стал показывать, из чего он делается, и на третьем разе заговорил — первый раз при мне вообще. Он объяснял плохо, словами «вот сюда» и «а теперь так», и я всё равно понял: руки у него делали правильно.

— Как он называется?

— Никак, — сказал Тим. — Папин.

Я попросил его научить Генри. Генри учился полчаса и выучил. Потом Генри научил Ливси, Ливси научил ещё троих, и к ночи этот узел знали человек восемь, и я велел вязать им всё, что поднимают наверх.

Верёвку Неда я повесил на гвоздь у плаза, и висела она там до самого конца, и один раз я чуть не отдал её в работу, и вовремя опомнился.

Ночью я вышел во двор и постоял на плазе один.

Делать мне там было абсолютно нечего. Чертёж никуда не делся, шаблоны лежали под доской, обе фермы стояли у стены под парусиной. Я просто походил по своему песчаному полу босиком, посмотрел на угольные линии, которые в темноте были не видны и всё равно были, и сел на край, и просидел так неизвестно сколько, слушая, как во дворе спят двести пять человек.

В углу зрения стояло тридцать восемь.

Вечером Кларк не пошёл к бочкам.

Я заметил это не сразу, а когда заметил, то сделал вид, что не заметил, и сел к костру с другой стороны. Он сидел с миской, ел медленно и смотрел на две фермы, которые стояли у стены, прислонённые и укрытые парусиной, как что-то ценное.

— Кларк.

— Ну?

— Ты сегодня не пил.

— Завтра допью, — сказал Кларк. — Сегодня ферму жалко.