Решётка и клятва - Cinder

Я хотел спросить ещё что-нибудь, и тут выяснилось, что спрашивать нечего: он мне сказал ровно всё, что знал, и ждал теперь от меня, что я с этим сделаю. Я не сделал ничего. Я велел ему поставить на ночь двоих у ворот и пошёл смотреть брёвна, и вот это, если честно, было самое точное описание меня в тот вечер.

Брёвна были сырые.

Я понял это раньше, чем дотронулся, — по цвету среза, по тому, как они лежали, по запаху, который стоял над ними даже в дождь. Кларк подошёл, поковырял торец ногтем, понюхал палец и посмотрел на меня.

— Год сохнет.

— У меня нет года.

— У вас нет года, — согласился он.

Мы просидели над этими брёвнами до темноты, и разговор был длинный, и половину его я не понял с первого раза. Сырое дерево живёт. Оно сохнет неравномерно, снаружи быстрее, чем внутри, и оно при этом крутится, и тянет, и рвёт то, чем его скрепили, и делает это не сразу, а через месяц, через два, когда все уже забыли, кто и что тут делал. Железный гвоздь такое дерево вокруг себя разбивает. Дубовый нагель — сам садится вместе с ним.

— Значит, нагели, — сказал я.

— Нагели, — сказал Кларк. — И пазы вдоль. Пусть его ведёт куда хочет, лишь бы не в узле.

— Кларк. Оно простоит?

Он подумал очень честно.

— Пять лет простоит точно. Дальше не знаю. Дальше уже не наше дело, Мастер.

Пять оставшихся ферм мы сделали за три дня.

Вот тут шаблоны и показали, зачем они нужны. Разметка перестала быть работой и стала процедурой: приложить, обвести, отдать пильщику. Резали в две смены, по очереди, которую я всё так же писал углём на краю плаза. Тед подтёсывал. Кларк собирал. Ноа ходил вдоль готовых ферм, останавливался у каждой, смотрел и шёл дальше, и ни разу ничего не сказал, и я понял, что это и есть его приёмка.

К вечеру третьего дня у восточной стены стояло семь ферм, укрытых парусиной.

Они были одинаковые. Вот это я тогда не мог перестать проверять — ходил вдоль них с верёвкой и мерил, и они были одинаковые, все семь, до волоска, и каждый раз, когда верёвка ложилась ровно, у меня внутри что-то коротко щёлкало от удовольствия.

А потом я посмотрел наверх и понял, что не знаю, как их туда поднять.

Ферма весит как небольшая лодка. Поднять её надо на четыре с лишним метра, поставить на брус, развернуть в плоскость и удержать, пока её раскрепят. Людей у меня было сколько угодно. Людей у меня было даже слишком много, и в этом состояла главная опасность: сорок человек, которые тянут вразнобой, страшнее любого веса.

Думал я полдня и придумал не сам.

Я стоял у ворот и смотрел на бухту, где у самого берега сидела «Малышка», и в какой-то момент до меня дошло, что я третий день смотрю на решение и вижу в нём корабль.

На «Малышке» были блоки.

Я пришёл на борт, и меня встретил тот же боцман, который в своё время объяснил мне, где на его корабле можно стоять, а где нельзя. Я попросил тали. Он спросил зачем. Я сказал: поднять крышу. Он посмотрел на меня как на человека, который просит одолжить ложку, чтобы вычерпать бухту, потом сходил вниз и вынес двухшкивные тали, гордень и ещё один блок, старый, со сбитой оковкой.

— Больше нету, — сказал он. — И это верните.

Я расписался ему на доске углём, как расписываются люди, которые оба понимают, что эта подпись не значит ровно ничего, и он остался доволен, и я тоже.

Двуногу мы поставили из двух самых кривых брёвен, которые всё равно не годились на стропила.

Ставили мы её полдня и один раз уронили, и падала она медленно, картинно и совершенно безопасно, и упала точно на то место, где за минуту до этого стояли четверо. После этого я развёл всех лишних на двадцать шагов и держал их там до самого конца, и на меня за это обижались, и я это пережил.

Я объяснял её раз пять, и всякий раз по-новому, и только на пятый нашёл слова, которые поняли все сразу. Два бревна связываются наверху и ставятся враспор, как две ноги. Сверху вешается блок. Через блок идёт верёвка: один конец к ферме, другой — к людям. Ноги чуть наклоняются в сторону стены, и тогда ферма, поднимаясь, сама идёт куда надо, а не туда, куда её тянут.

— А чего она не упадёт? — спросил кто-то.

— Оттяжки, — сказал я. — Четыре. И четыре человека, которые их держат и больше ничего в жизни не делают.

Тали дали выигрыш вчетверо.

Я посчитал это на песке при всех, углём, считал долго и вслух, и половина двора, по-моему, не поняла ни одной цифры. Вторая половина поняла главное: тянуть будет не сорок человек, а двенадцать, тянуть они будут вчетверо легче, а остальные будут стоять и не мешать. Ливси выслушал всё до конца, сходил за палкой и попросил повторить ту часть, где про вчетверо, и я повторил, и он сделал на палке четыре зарубки подряд и остался ими доволен.

Кларк в эти дни не пил.

Я заметил это не по нему, а по его рукам: он перестал начинать утро с той короткой паузы, с которой раньше брал первый инструмент. Вслух мы про это не говорили ни разу. Один только раз, вечером, он пришёл ко мне с готовым блоком, который сам же и расклинил, поставил его на землю и сказал, что вот если эта штука завтра его подведёт, то он прямо оттуда, из-под фермы, пойдёт к бочкам и больше его никто ни о чём не попросит. Сказал он это ровно, без вызова, и я понял, что за четыре дня он устал так, как я за тридцать четыре.

Страховку вязали узлом Неда.

Этого я не объявлял и не объяснял