Решётка и клятва - Cinder
Подъём назначили на утро.
Спал я в ту ночь плохо и вышел во двор затемно, и во дворе уже кто-то не спал, и этот кто-то сидел на плазе. Ливси. Он ничего не делал — просто сидел на краю моего песчаного пола и смотрел на семь ферм под парусиной.
— Не спится, Мастер?
— Не спится.
— И мне.
Мы просидели так до серого света, не сказав больше ни слова, и это были очень хорошие полчаса.
К восходу во дворе стояли все.
Я такого не заказывал. Я звал двенадцать на тали, четверых на оттяжки, шестерых наверх и Хью на всякий случай, а пришли все — с детьми, с мисками, с собакой, которая тут откуда-то завелась на прошлой неделе. Марта заявила, что котёл всё равно варится сам, и встала у стены. Бет стояла с Тимом, и Тим держал в руках свою щепку.
Я оглядел этот театр и решил сказать что-нибудь лёгкое.
— Ну, — сказал я громко, — а если не встанет, я вас всех предупреждал, что я не строитель.
Не засмеялся никто. Ни один человек. Они смотрели на меня молча и очень внимательно, и в этом молчании было ровно то, чего я не учёл: для них это была не шутка мастера, а слова человека, который через минуту отвечает за верёвку над их головами. Я это почувствовал кожей, заткнулся и больше в то утро не острил.
— По местам, — сказал я.
Команду давал Сали.
Это вышло само. Я крикнул первый раз — меня услышали шестеро. Крикнул второй — тали пошли вразнобой, и ферма качнулась. И тогда с двуноги, с самой её макушки, заорал попугай:
— И — ра-азом!
Двенадцать человек дёрнули как один.
— И — ра-азом!
Ферма пошла вверх.
Она шла рывками, по ладони за раз, и на каждом рывке верёвка над блоком вытягивалась в струну и коротко звенела. Двенадцать человек внизу перебирали руками, упираясь пятками в утоптанную глину, четверо на оттяжках держали её от разворота, и вся эта конструкция — два кривых бревна, четыре верёвки и сорок человек — выглядела снизу так ненадёжно, что мне пришлось напомнить себе, что считал я её трижды.
Я стоял сбоку, у оттяжки, и смотрел, и в голове у меня не было ни одной мысли, только цифры: угол, вылет, натяжение. Какая-то отдельная часть меня совершенно спокойно отмечала, что старый блок со сбитой оковкой скрипит не так, как два других, и что скрип этот меняется, когда ферма идёт мимо верхней точки.
Ферма поднялась выше стены, повисела, медленно поворачиваясь вокруг своей верёвки, и пошла вбок.
А внизу, шагах в десяти, стоял Ноа.
Наверх он не полез, как и договаривались, и наверх ему было не надо. Он стоял, задрав голову, и говорил — негромко, в спину тем, кто наверху, и его почему-то слышали. «Левым чуть». «Ещё». «Стой». Он видел с земли то, чего шестеро на брусе не видели вблизи, и видел на полсекунды раньше всех, и за эти полсекунды ферму успевали поправить.
— Тише! Тише давай!
Она села на брус.
— Стой! — заорал я. — Стой, держи!
Села не сразу — сначала пяткой, с промахом в ладонь, и шестеро наверху её подвинули ломами, и вот тогда зуб вошёл в гнездо, и звук был такой, какого во дворе никто, кроме меня и Кларка, оценить не мог: короткий, плотный, без дребезга. Так садится вещь, которую сделали правильно.
Двор заорал.
Орали все и минуты полторы, и я стоял посреди этого ора с верёвкой в руках и понимал, что за всю свою прошлую жизнь не сделал ни одной вещи, из-за которой двести человек заорали бы одновременно.
Вторую подняли за час. Третью — за сорок минут.
На четвёртой сорвался Генри.
Он был наверху, на брусе, вместе с пятерыми — он там был нужен, он был легче всех и пролезал туда, куда взрослый не пролезал, и я сам его туда поставил, и я сам утром проверил на нём страховку, и всё это я потом пересчитывал много раз и каждый раз получал один и тот же ответ.
Ферма качнулась.
Не сильно. Её повело от рывка, когда один из оттяжечных на секунду ослабил верёвку, чтобы перехватить поудобнее, — он потом сам пришёл ко мне и всё рассказал, и я ему сказал, что он ни при чём, и он мне не поверил, и правильно сделал. Ферма пошла вбок на ладонь, толкнула брус, брус дрогнул по всей длине.
И Генри просто исчез с гребня.
Я не видел, как он падал. Я видел пустое место на гребне, там, где полсекунды назад стоял мальчишка, и это пустое место я с тех пор вижу довольно часто.
Кто-то закричал. По-моему, Марта.
А потом верёвка над моей головой дёрнулась и натянулась, и дерево наверху коротко скрипнуло под нагрузкой, и всё.
Он висел в полутора метрах от земли, лицом к стене, и держал его узел, который он сам завязал в то утро, — тот самый, без названия, папин, которому его научил шестилетний мальчишка на краю моего плаза.
Узел держал.
Его сняли за десять секунд. Он встал на ноги сам, отряхнулся и сказал, что всё нормально, и голос у него был звонкий и чужой. Хью пощупал ему рёбра, повернул за плечо, заглянул в глаза и сказал, что цел.
— Мастер, — сказал Генри, — а давайте я обратно полезу, а то ждут.
— Нет.
— Я цел же.
— Нет, — сказал я.
Он посмотрел на меня и вдруг понял, и не стал спорить, и сел на бревно у стены, и просидел там до конца подъёма, и всё это время смотрел наверх.