Решётка и клятва - Cinder

Я это место, к слову, тоже построил, и Нейт был единственным человеком в форте, который счёл нужным меня за него похвалить.

— Сядь, — сказал он, не здороваясь. — Стоя ты мне солнце заслоняешь.

Я сел.

— Мне говорили, ты видел обряд ученичества.

— Видел, — сказал Нейт. — Один раз. В Порт-Ройяле, лет сорок назад. У бочаров.

— Расскажи.

— А ты мальчишку берёшь?

— Беру.

Старик пожевал губами и долго смотрел во двор, где Ливси с двумя парнями разбирал последние остатки плаза, на котором я ещё три дня не разрешал ничего строить и складывать: не мог себя заставить.

— Смотри, — сказал он. — Там всего четыре вещи, и все четыре простые, а ты небось ждёшь колдовства.

Ждал я, если честно, именно колдовства. Я третий месяц жил в мире, где попугай помнит чужую жизнь, колдун торгует амулетами, которые работают, а у меня в углу зрения стоит цифра, которую больше никто не видит. Обряд, после которого человек становится твоим подмастерьем на всю жизнь, я в такой обстановке представлял себе как что угодно, только не как четыре простых правила от старика на солнышке.

Первое: ученик делает вещь. Сам, от начала до конца, без единой чужой руки. И вещь должна быть нужная — не показная, не резная, не на стену, а такая, которой мастер будет работать каждый день и которую через год сотрёт до потери вида.

Второе: мастер эту вещь берёт себе. Не хвалит, не вешает на стену — берёт и работает ею. Не взял — обряда нет, и никто никому ничего не должен.

Третье: оба кладут руки на инструмент мастера — именно мастера, именно на тот, которым он работает каждый день, — и мастер вслух называет своё ремесло и имя ученика, а ученик отвечает.

Четвёртое: трое свидетелей, и свидетели должны быть такие, которые не уйдут.

— И всё? — спросил я.

— И всё, — сказал Нейт.

— А слова?

— Слова у всякого ремесла свои, но смысл один. Мастер говорит, что знает — покажет, а чего не знает — не соврёт. Ученик говорит, что возьмёт, что сломает и что не бросит.

Я подумал и решил, что это прекрасное место для шутки.

— А кровью подписывать не надо?

— Кровью не надо, — сказал Нейт очень спокойно. — Кровью — это у другого. Там и обряд другой, и просят другого, и отдают тоже.

Дальше он смотрел на меня и молчал, и я сидел, чувствуя себя ровно так, как чувствует себя человек, пошутивший в церкви.

— Мастер, — сказал он наконец. — Ты вот чего не понял. Это не свадьба. Это долг. Сказал — не развяжешь. Тут не на год берут.

Полдня я потом ходил и думал.

Думал я скверно, кругами, и все круги приходили в одно и то же место. У меня в углу зрения стояла цифра, она уменьшалась каждое утро на единицу, и я до сих пор не знал, что будет, когда она дойдёт до нуля. Меня вытащили с виселицы. За меня заплатили долгом, которого я не видел, не считал и вернуть не смогу. Я сижу в чужой крепости, которую обязан починить к сроку, и по всем честным расчётам я к этому сроку не успеваю.

Человек с таким послужным списком не должен привязывать к себе чужого ребёнка. Это я понимал совершенно отчётливо, и понимал уже второй раз.

Полмесяца назад я эту мысль уже думал — в тот вечер, когда Генри первый раз попросил по-правильному, а я сказал ему «не сейчас». Сказал я тогда красиво, а получилось мерзко, и он ушёл к воротам, и я его не окликнул.

А позавчера он висел на верёвке в полутора метрах от земли, и держал его чужой узел.

Хью я нашёл у кухни и спросил прямо — больше спрашивать было некого.

— Скажите мне, что я делаю глупость.

— Вы делаете глупость, — сказал Хью, не отрываясь от своих тряпок.

— Спасибо.

— Я не договорил. — Он поднял голову. — Вы делаете глупость, которую всё равно уже сделали. Мальчишка ходит за вами с самого начала, лезет за вас в дыры и торгуется за вас с людьми, которых вы в глаза не видели. Обряд тут ничего не добавит и ничего не изменит. Обряд — это когда вслух.

— А если я не дотяну?

— А если вы не дотянете, — сказал Хью, — то ему будет ровно так же плохо с обрядом и без. Только без обряда он ещё и будет думать, что вы его не считали своим.

Я постоял, переваривая.

— Хью, а вас так брали?

— Нет, — сказал он. — Меня не взяли.

И больше он не сказал ничего, а я не стал спрашивать, и это, пожалуй, единственное решение за тот день, которым я доволен полностью.

Вещь Генри делал три дня.

Я не сказал ему, что именно делать, — по правилам мастер не говорит, и вот это оказалось самым трудным во всём обряде. Он ходил по двору и присматривался. Он дважды подходил к Кларку и один раз к Ноа, и оба его, судя по лицам, вежливо отправили обратно. Он спросил меня, чего мне не хватает, я честно ответил, что не скажу, и он обиделся и обижался полдня.

Работал он за кухней, в той самой щели между стеной и поленницей, где я когда-то нашёл Кларка с пустой кружкой. Я туда не ходил. Я честно не ходил три дня, и один раз, проходя мимо, услышал, как он там что-то ломает, и очень постарался пройти мимо.

На четвёртое утро он принёс угольник.

Простой деревянный угольник: две планки, вполдерева, на нагеле и на клею, с укосиной. Я взял его в руки, и первое, что я сделал, — проверил по диагоналям, и он был прямой. Не «почти», а прямой: я мерил три раза и с двух сторон.

— Сколько сделал?

— Три, — сказал Генри. — Два сжёг.

— Почему сжёг?