Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

— Сто. Это вы сами определили? — прищурился он.

— Да, — ответил я. — В предписании число не указано. Взял роту и по сто патронов на ружьё. Для первоначальной войсковой пробы достаточно, а если результаты устроят, можно будет считать следующий заказ.

— Гильзы у вас здесь разовые, — заметил он.

— В армии собирать их после каждого выстрела не станут. В арсенале мы возвращали гильзы для повторного снаряжения, но в войсковом расчёте на это полагаться нельзя, — пояснил я.

Лаврентьев кивнул и продолжил чтение. Дошёл до страницы с расходом металла, пробежал её глазами, перевернул следующую, а затем неожиданно вернулся назад.

— Запас латунного листа на две-три тысячи гильз вы тоже по ведомости определили? — спросил капитан.

— По ней, — подтвердил я. — Там указан остаток листа.

— Верно, — задумчиво произнёс Лаврентьев. — Только мы по этой ведомости рассчитали стоимость металла, а на сколько гильз его хватит, никто не проверил.

Он не закончил и снова посмотрел на запись. Я придвинул к нему черновик, где сохранились мои подсчёты.

— Здесь расход на одну гильзу и остаток листа, — показал я. — Получается, даже если завтра запустить все прессы, из нынешнего запаса больше двух-трёх тысяч гильз не выйдет. Остальной лист придётся заказывать, а новая партия морем до открытия навигации не придёт.

Капитан сравнил числа, затем взял свою ведомость и нашёл нужную страницу.

— А предложение делать латунь в Туле откуда? — поинтересовался Лаврентьев.

— Там давно работают с медью и латунью, есть мастера и плавильщики, — объяснил я. — Подходящего листа для гильз пока нет, это я отдельно указал. Его ещё предстоит получить и проверить. Но если оставить производство полностью на привозном металле, любой большой заказ будет зависеть от одной поставки.

Лаврентьев прочитал эту часть ещё раз.

— Цену тульского листа вы не поставили, — заметил капитан.

— Её пока никто не знает, — ответил я. — Прежде нужны опытные плавки и прокатка. Я мог бы написать приблизительную цифру, но тогда расчёт перестал бы быть расчётом.

Капитан отложил ведомость. Затем вернулся к первой странице, посмотрел количество патронов и снова открыл раздел о латуни.

— Оставьте мне эту бумагу, Иван Тимофеевич, — распорядился Лаврентьев. — Я должен передать её председателю вместе с приложениями.

— Она готова, — заверил я. — Все исходные цифры здесь указаны.

Лаврентьев позвал писаря, который ждал в соседнем помещении, и передал ему подписанные листы.

— Снимите копию и сегодня же доставьте председателю, — распорядился капитан. — Весь расчёт, с примечаниями о запасе металла и сроках доставки. Ничего не сокращать.

Писарь уточнил, нужно ли переписывать приложенную ведомость целиком.

— Только те строки, на которые ссылается мастер, — ответил Лаврентьев. — Остальное председатель найдёт в конторских бумагах. И проследите, чтобы копия была готова до моего отъезда.

Когда писарь ушёл, Лаврентьев собрал свои документы и поднялся.

— До пятого ещё есть время, — заметил я. — Если потребуется уточнить отдельные цифры, завтра смогу всё проверить.

— Потребуется — вызовем, Иван Тимофеевич, — ответил капитан. — Пока оставьте всё как есть. Председатель должен прочитать именно тот расчёт, который вы составили.

Он убрал папку под мышку и направился к выходу. Я остался возле стола, на котором лежал черновик. Я сложил использованные ведомости и вернул их в арсенальную папку. На последнем листе черновика оставалась подчёркнутая строка: запас привозной латуни достаточен лишь для части войсковой пробы.

В Крещенский сочельник арсенал начал пустеть раньше обычного. Рабочие закончили дневные дела, убрали инструмент и разошлись по домам. Возле горна оставался один мастер, которому поручили проверить огонь и запереть кладовую. Даже прессы сегодня остановили до наступления темноты.

За окнами уже зажигались фонари. В городе готовились к завтрашнему празднику, а на Неве устраивали Иордань. Утром двое солдат рассказывали, что возле проруби ставят помосты и ограждения, чтобы народ не подходил слишком близко к воде.

Я сидел за знакомым столом и проверял черновые записи, оставшиеся после составления расчёта. Чистовой экземпляр ещё накануне забрал Лаврентьев, а сегодня мне подтвердили, что бумаги передали председателю комиссии. Никаких дополнительных сведений пока не потребовали. Вечером я собирался закончить с записями и лечь пораньше. После нескольких ночей в мастерской такая возможность казалась большой удачей.

Аверкиев появился, когда я уже складывал бумаги в папку. Он принёс свою обычную книгу и небольшую карточку, которую положил на стол лицевой стороной вверх:

— Для вас передали, Курбатов. У арсенальных ворот оставил человек от иностранного господина. Назвал вашу фамилию и просил доставить лично.

Я взял карточку. Плотная белая бумага, аккуратная печать, никакого письма. В верхней части значилось:

«Auguste Dumont, Liège»

Ниже был указан адрес гостиницы на Большой Морской. Я сразу вспомнил бельгийского негоцианта, с которым разговаривал возле прессов. Тогда он обещал предоставить сведения о поставляемом латунном листе через арсенальную контору. Однако на карточке ничего о металле не говорилось.

Внизу карандашом были приписаны две короткие строки:

«5000 fr.»

«atelier»

Я ещё раз посмотрел на них. Французское слово было мне знакомо. Мастерская.

— С оборотной стороны ничего нет? — спросил Аверкиев.

Я перевернул карточку. Обратная сторона оказалась чистой.

— Нет, ваше благородие. Только адрес, сумма и одно слово, — ответил я. — С господином Дюмоном я познакомился третьего дня. Он поставляет латунь арсеналу. Мы разговаривали о происхождении металла и сроках доставки.

— Об этом мне уже известно, — сообщил Аверкиев. — Ваш разговор происходил в мастерской, при свидетелях. А эту бумагу принесли отдельно, с просьбой передать именно вам.

Штабс-ротмистр раскрыл книгу и нашёл свободное место на странице.

— Всякую передачу я обязан осмотреть, — пояснил Аверкиев. — Что делать с этой бумагой — ваше дело. А что именно вы с ней сделаете — уже моё.

Он взял карточку, сверил написанное и занёс в книгу имя отправителя, название гостиницы, сумму и последнее слово. Затем записал, кому и когда бумага была вручена.

— Распишитесь здесь, Курбатов, — распорядился штабс-ротмистр.

Я взял перо и поставил подпись напротив записи.

— Карточку можете оставить себе, — сообщил Аверкиев. — Но если получите от этого господина ещё что-нибудь, сперва предъявите. Письма, деньги, приглашения — всё проходит через меня.

— Порядок понятен, ваше благородие.

Он закрыл книгу, убрал её под мышку и направился к двери. Возле порога задержался, проверяя, запер ли дежурный соседнюю комнату, затем вышел.

Я остался с карточкой. Пять тысяч франков. По приблизительному пересчёту получалось около полутора тысяч рублей. Столько мастеровой за десять лет обычного жалованья мог и не заработать, особенно если из этих денег требовалось содержать дом. Дюмон ничего не обещал письменно, кроме обозначенной суммы и одного слова. Но смысл предложения понять