Решётка и клятва - Cinder
— Я эти слова знаю, — сказал он.
— Какие?
— Твои. — Он переступил лапами. — «Что знаю — покажу». Знаю.
— Откуда?
Он молчал долго, дольше, чем когда-либо молчал при мне.
— Их говорят над килем, — сказал Сали наконец.
Я отложил миску.
— Над каким килем?
— Не помню. — Он сказал это раздражённо, и раздражался он на себя. — Большой. Лежит на песке. Народу много. И он говорит эти слова, и все стоят.
— Кто — он?
— Не помню, — сказал попугай. — Помню, что я сидел у него на плече, и что мне было хорошо.
Мы посидели молча.
— Сали. Это был Дрейк?
— Наверное, — сказал он, и в этом «наверное» было столько усталости, что я больше не стал спрашивать ни о чём.
Он улетел обратно на конёк, просидел там всю ночь и утром с него не слез. Крекер он потребовал дважды, с тем особенным упрямством, с каким требуют вещь, которой, как всем известно, нет и взять негде, и Марта в конце концов вынесла ему сухарь, и он съел его с оскорблённым видом.
Про киль он в тот раз больше не вспомнил ничего. Я спрашивал ещё дважды, и оба раза получал одно и то же: «Не помню. Отстань».
Ночью я вышел и постоял у казармы.
Крыша была на месте. Она была кривая, на нагелях, из сырого леса, и её было видно в темноте только потому, что она закрывала звёзды ровной чёрной полосой, и вот эту полосу я разглядывал минут двадцать без всякой цели и с большим удовольствием.
Потом я пошёл к воротам и посмотрел на бухту.
Остов лежал там же, где лежал все тридцать восемь дней, — чёрный, косой, наполовину в воде. Я на него не смотрел четыре дня, из принципа, и принцип этот больше не работал.
Железа в форте нет ни фунта. Гвоздей нет. Скоб восемь, и все восемь в деле. Ворот нет, засова нет, петли на арке нет, а стена, которую я обязан поставить за оставшиеся дни, без железа не стоит и стоять не будет.
А в двухстах шагах от меня в воде лежали тонны кованого железа, сведённого в один корпус, и лежали они там шесть лет.
— Тед, — сказал я утром. — Ты говорил, что кузнец.
— Говорил, — насторожился Тед.
— Горн сложишь?
Он посмотрел на меня, потом на бухту, потом опять на меня, и я увидел, как он сообразил.
— Мастер, — сказал он тихо. — Вы его поднимать собрались?
— Я его разбирать собрался, — сказал я. — А чтобы разобрать, надо поднять.
Тед помолчал, глядя на воду, и я видел, как у него в голове это укладывается: шесть лет корабль лежит, все привыкли, никто уже и не смотрит в ту сторону, а тут приходит плотник и говорит такое.
— Горн сложу, — сказал он наконец. — Мне глина нужна и мехи. Мехов нет.
— Мехи сделаем.
— Из чего?
— Из парусины и дерева, — сказал я. — У нас тут теперь всё из парусины и дерева.
Глава 15
Железо
Считал я два дня.
Остов я знал наизусть ещё с первой недели — я тогда от тоски излазил его весь, какой был доступен, и оценил, и Система выдала мне про него столько подробностей, сколько про форт не выдала ни разу. Бриг. Длина по палубе двадцать два метра. Три четверти корпуса целы. Пробоина в правой скуле, вторая под ватерлинией у миделя. Лежит на камнях с креном на правый борт, корма на глубине четырёх метров, нос почти сухой.
А вот сколько он весит, Система мне не сказала, и это пришлось считать самому.
Считал я в тетради, которую мне сшили из обёрточной бумаги, и использовал те способы, какие помнил: по объёму обшивки, по сечению набора, по остаткам балласта, по осадке однотипного судна, которую я когда-то выписывал себе в тетрадь просто из интереса. Получалось у меня каждый раз по-разному, и разброс был неприличный — от шести тонн до одиннадцати, — и я двое суток гонял эти цифры, ловил себя на ошибках и начинал заново.
В конце концов я сделал то единственное, что умею делать в таких случаях уверенно: взял худший случай и округлил вверх. Вышло, что снять его с камней надо усилием примерно в девять тонн, и вот с этой цифрой я и пошёл жить дальше.
Девять тонн — это шестьдесят бочек.
Бочек в форте было сорок одна.
— Нет, — сказала Марта.
— Марта.
— Нет.
Мы стояли у кухни, и между нами стояли её бочки — те самые, которые весь форт ловил под ливнем в ту ночь, когда у нас впервые пошла вода, и в которых с тех пор держали воду, рассол, муку и ещё что-то, о чём мне знать не полагалось и что Марта при моём приближении накрывала тряпкой.
— Мне нужно тридцать.
— У меня их тридцать восемь, — сказала Марта. — Из них двенадцать полные. Вы мне предлагаете вылить воду и отдать бочки в море.
— Вода теперь течёт из трубы.
— Труба течёт, пока течёт, — сказала Марта, и это было ровно то возражение, на которое мне нечего было ответить: трубу нашёл я, и я же знал о ней меньше всех.
Спорили мы минут двадцать, и спорили при народе, и народ слушал с тем нескрываемым удовольствием, с каким слушают ссору двух людей, которых уважали все.
Самое обидное было в том, что права была она. Я знал про трубу ровно одно: она течёт. Почему она перестала течь шесть лет назад, кто вынул задвижку и что будет, если тот же человек однажды придёт и задвинет её обратно, я не знал и узнать