Решётка и клятва - Cinder

— Первый повело, второй я сам испортил, когда подгонял. — Он смотрел в сторону. — Я их жёг, чтобы не было соблазна показать.

Ноа подошёл, взял угольник, посмотрел вдоль планки одним глазом, приложил к чему-то своему, известному только ему, и вернул молча, и по его лицу было видно, что приёмка пройдена.

А я стоял с этим угольником в руках и думал, что всё это время учил его мерить, считать, размечать и вязать узлы, и ни разу не сказал ему главного — что вещь, которой стыдно, лучше сжечь, и что жечь её надо сразу, пока не начал придумывать, кому её можно показать.

Он дошёл до этого сам, за три дня, в щели между стеной и поленницей. И это было важнее всего, чему я успел его научить.

Обряд делали вечером, у казармы.

Свидетелей я взял троих: Тобиаса, Хью и Марту. Нейт сказал, что свидетели должны быть такие, которые не уйдут, и я сначала подумал про Кларка и Ноа, а потом понял, что думаю неправильно: Кларк и Ноа — мои люди, а эти трое — форт. Марта, когда я к ней подошёл, вытерла руки о фартук и пошла со мной, не спросив ни слова.

Народу всё равно собралось человек шестьдесят, и собрались они сами, без всякого приглашения, при том что я никому ничего не объявлял.

Стояли полукругом, шагах в десяти, и никто не шумел и не лез ближе. Дети сидели на бревне под стеной; Марта, проходя мимо, согнала их оттуда и тут же посадила обратно, и я так и не понял, зачем ей это понадобилось. Солнце садилось прямо за новую крышу, и вся сцена освещалась сбоку и снизу, как на плохой картине.

Инструмента у меня своего, по-хорошему, не было. У меня вообще ничего своего не было в этом мире, если считать по-честному, и я довольно долго соображал, что класть. Топор мне дал форт. Верёвка была Неда. Угольник только что сделал Генри, и он не годился — это была его вещь, а нужна была моя.

В итоге я положил карандаш.

Это был даже не карандаш, а плотницкий грифель в деревянной обойме, который я смастерил себе на третий день в форте, когда выяснилось, что писать мне тут решительно нечем, и с тех пор носил за ухом, терял, находил и трижды чинил обойму. Единственная вещь, которую в этом мире сделал я сам и для себя.

Генри посмотрел на этот грифель и не сказал ничего, и по лицу его я увидел, что он понял всё сразу: и почему не топор, и почему не верёвка, и почему я так долго стоял над своим ящиком.

Мы положили руки. Его ладонь легла сверху, и была она вся в мозолях, которых ещё месяц назад не было.

— Я Костя, — сказал я. — Корабельщик. Это мой подмастерье Генри. Что знаю — покажу. Чего не знаю — не совру.

Во дворе было очень тихо.

— Что дадут — возьму, — сказал Генри. — Что сломаю — починю. Мастера не брошу.

И всё.

Ничего не произошло.

Ни света, ни грома, ни ветра, ни единой строчки в углу зрения, и я, помнится, успел подумать, что старик всё перепутал, что бочары в Порт-Ройяле сорок лет назад делали это как-то иначе и что мы сейчас на глазах у шестидесяти человек подержались за деревяшку и разошлись. Мы постояли ещё несколько секунд, держа ладони на обойме с грифелем, и под моей ладонью лежала его рука, а под его — дерево, которое я обстругал себе на третий день от полной безнадёжности.

Потом Марта громко объявила, что у неё стынет котёл, все засмеялись и пошли есть, и обряд на этом кончился.

Строчка пришла через полчаса, когда я уже сидел с миской.

'Зафиксирован обряд. Мастер — Подмастерье.

Стороны: Конструктор (2) / Генри, без профессии.

Связь установлена. Тип: двусторонняя.

Часть получаемого опыта передаётся подмастерью.

При достижении мастером 3 уровня подмастерье получает профессию'.

Я перечитал это четыре раза, и с каждым разом мне становилось всё интереснее.

Система, надо отдать ей должное, не спросила у меня ни разу. Она не предложила, не уточнила, не выкатила выбор из двух строчек, как делала всегда, когда речь шла о наградах, — она просто явилась через полчаса после того, как всё было сказано и сделано, и оформила задним числом чужой обряд, придуманный людьми за сорок лет до моего рождения и, судя по Сали, ещё сильно раньше. Из этого следовало ровно одно, и следовало неприятно: она тут не хозяйка. Она бухгалтер.

Часть опыта. То есть я теперь расту медленнее, а мне до третьего уровня — и до форта, который без третьего уровня не чинится, — идти неизвестно сколько, и идти я буду теперь дольше. Я вчера радовался девятнадцати процентам, а сегодня своими руками сделал так, чтобы следующие проценты шли тяжелее.

И я не мог заставить себя об этом пожалеть, и провозился с этим весь вечер, и не сумел.

Генри спросил меня в тот же вечер, получилось ли.

— Получилось, — сказал я.

— А как вы знаете?

— Знаю.

Он кивнул и больше не спрашивал, а я постоял и посмотрел ему вслед, и подумал, что два часа назад при шестидесяти свидетелях вслух пообещал не врать, и что успел уже к ужину. Я сказал себе, что расскажу ему всё потом, когда сам разберусь. Я и сейчас говорю себе, что расскажу потом.

А к утру изменилось кое-что ещё, и изменилось не во мне.

Тед пришёл спрашивать про мехи и спросил не у меня. Он постоял, подождал, пока я договорю с Тобиасом, а потом отошёл и задал свой вопрос Генри, и Генри ответил — коротко, по делу и правильно, — и Тед пошёл делать. Я это видел от начала до конца и сделал вид, что не видел, и весь день потом ходил с очень глупым лицом.

А потом ожил Сали.

Он всё это время сидел на коньке новой крыши и